Ответы российского президента недвусмысленно опровергают представления о том, что трудности в экономике, тупик на фронте и внутриполитическое напряжение подтолкнут Кремль к тому, чтобы смягчить позицию по войне и пойти на сделку с Киевом, отказавшись от части требований. Выступление Путина не оставляет сомнений: никакого смягчения ждать не стоит.

Внутри страны сложилось стойкое ощущение, что войну пора заканчивать и цена эфемерной победы выглядит неподъемной

Видение, представленное Путиным на ПМЭФ, мало чем отличается от того, что он повторяет уже многие годы. Президент уверенно говорит, что российская экономика замедляется сознательно и никаких угроз для нее в ближайшей перспективе нет. Меры по подавлению инфляции эффективны, ВВП растет вместе с доходами населения, а по ВВП по паритету покупательной способности Россия уже обогнала все европейские страны и вышла на четвертое место в мире. Трудности, конечно, есть, но рутинные и подконтрольные – они никак не влияют на общий тренд: российская экономика успешно развивается и имеет большой запас прочности.

А вот мир, с точки зрения Путина, быстро меняется – переживает глубокую трансформацию, которая не в пользу Запада, но зато в интересах остальных стран. Российский президент в очередной раз подтвердил свою веру в то, что происходящее сейчас – это начало конца Запада и НАТО, однополярности и навязанных двойных стандартов. Все это вселяет ему уверенность в правильности собственных действий и в том, что война в Украине – это его посильный вклад в трансформацию мирового порядка. Ощущение глубокой исторической правоты и мессианства не оставляет места для пораженчества или даже уступок.

В вопросах войны подход Путина тоже стабилен, хотя, казалось бы, многое на фронте успело измениться за этот год. Украина наращивает масштабы ударов средней дальности, что позволяет некоторым военным экспертам говорить о получении воздушного преимущества. Новая реальность – это массированные атаки дронов на сухопутный коридор в Крым, оставившие полуостров без бензина, по логистике в Донбассе и по инфраструктуре в акватории Черного моря в Краснодарском крае. Интенсивность ударов такая, что истощает запасы боеприпасов российских систем ПВО ближнего радиуса действия.

Можно спорить о важности и устойчивости такого преимущества, но и без этого ожидания развала фронта развеялись, а продвижение российской армии практически остановилось. Судя по всему, она не сможет в обозримом будущем взять Донбасс, хотя еще в прошлом году это казалось лишь вопросом времени. Госсекретарь США Марко Рубио констатировал, что России, вероятно, уже не удастся добиться своих целей военным путем, указав на значительные потери и стратегическую бесперспективность ситуации.

Однако ничего из этого нет в путинском понимании приходящего. Он настаивает, что Россия «наступает по всему фронту», нарастила свой контроль над территорией Донецкой области с 75 до 85 процентов (что несколько преувеличено) и уверенно продвигается в Запорожье. Путин уверен, что у Москвы остается значительный запас для неядерной эскалации (боевого применения «Орешника» пока не было), а украинская армия рассыпается. Слова Рубио российский президент снисходительно считает лишь внутриполитической риторикой, не имеющей отношения к реальности и не мешающей двусторонним контактам России и США.

Перемирие России не нужно, так как Москва видит в нем лишь способ приостановить российское наступление и выиграть время для Киева

То есть позиция Путина остается прежней: альтернативы Анкориджу нет. Украина должна вывести войска из Донбасса, и только тогда война остановится, дав возможность для обсуждения «прочного мира», который должен завершиться «документом исторического масштаба». Перемирие России не нужно, так как Москва видит в нем лишь способ приостановить российское наступление и выиграть время для Киева. С Владимиром Зеленским Путин встречаться не будет, и вообще правящие круги в Украине не хотят мира, из чего вытекает необходимость смены власти.

Россия готова признать участие Европы в переговорах как посредника, только если европейцы будут действовать в «рамках договоренностей Анкориджа». То есть европейские столицы должны начать уговаривать Киев вывести войска из Донбасса.

В итоге Путин все глубже вязнет в «ловушке Анкориджа» — надуманная сделка становится безальтернативной для Кремля и одновременно все менее реалистичной.

Все это опровергает представления о том, что осознающий нарастающие трудности Путин сейчас ищет выход из критической ситуации, и надо лишь помочь ему его найти. Однако на деле российский президент вовсе не считает свое положение критичным и искренне верит в неизбежную победу. Он готов добиваться ее как военными, так и дипломатическими путями, но в любом случае только на условиях Москвы.

И дело тут не в выборочной информированности российского лидера, и не в том, что силовики о чем-то не докладывают президенту, стремясь таким образом им манипулировать. В самостоятельности Путина нет сомнений. Дело в сложившейся среде принятия решений, где сформировались устойчивые мировоззренческие установки. Эти установки ограничивают круг попадающих туда лиц и отсеивают информацию, противоречащую сложившейся картине мира. Зато нарративы, которые ей соответствуют, муссируются до бесконечности.

Запад загнивает, США теряют гегемонию, Украина разваливается, ее армия рассыпается, Европа в хаосе, Россия наступает по всем фронтам, победа неизбежна, экономика выдержит, народ поддержит. В таких условиях никаких уступок от Путина ждать не стоит, как бы в будущем ни ухудшалась ситуация. Российский президент убежден, что ресурсов всегда хватит, а если терпение кончится, то за этим последует не смягчение, а новая эскалация.

Данная статья впервые вышла на сайте Берлинского центра Карнеги и публикуется с разрешения првообладателя.

По этой ссылке статья откроется без VPN

После американо-израильских обстрелов, ликвидации высших руководителей и неоднократных угроз президента Трампа Исламская Республика кажется хотя и не более слабой, но, можно сказать, уязвимой. Война сорвала маски. За режимом стоял Корпус стражей исламской революции (КСИР), который теперь стал более мощным и заметным, чем когда-либо. В то же время у простых иранцев осталось еще меньше свободы и прав. Заблокировав Ормузский пролив, режим показал, как он может играть мышцами и держать мировые рынки в заложниках, а США оказались гораздо менее решительными, чем от них ожидали. Обе стороны заявили о победе, и ни одна не может объяснить, в чем она состоит.

Наименее очевидная сторона этой войны – информационная, и в ней Исламская Республика часто одерживает верх. Та сторона, которая контролирует поток информации, наконец выигрывает больше, чем та, которая наносит наибольший вред. Настоящим достижением этой войны может оказаться не падение Исламской Республики – важно, кто получит право рассказывать о событиях.

Каждый раз, когда я говорю с людьми в Иране, прежде всего они меня спрашивают: «Что там говорят? Что происходит?» Люди, живущие в зоне боевых действий, просят нас, тех, кто вне ее, рассказать им, что происходит. Это очень тревожно.

Они всегда хотели именно этого: умереть за свое дело

В Иране уже более 90 дней отсутствует интернет, и способов связаться с теми, кто внутри страны, немного: телефонный звонок за безумные деньги или подконтрольное КСИР приложение Bale, оба под пристальным наблюдением военных. Нормально общаться стало почти невозможно для всех, кроме небольшой группы, которой режим предоставил привилегированные SIM-карты. Я не могу откровенно поговорить с теми, кто внутри страны. Уже несколько недель. Они боятся. Телефоны прослушивают. Молчание стало единственным безопасным языком. Так информационная война выглядит изнутри: вакуум, который режим беспрепятственно заполняет своей версией событий.

Я говорила с другом семьи, который оставил мне голосовое сообщение с описанием настроений в Иране: «По городу рассыпали порошок смерти. Все унылые. Люди подавлены и уже не в силах реагировать. Особенно на то, какими наглыми стали фанаты Исламской Республики».

Собственно, боятся уже не только правительства. Сторонники режима стали еще более одержимыми. Они каждую ночь выходят патрулировать улицы, собираются в публичных местах, чтобы продемонстрировать поддержку, некоторые держат оружие, даже свадьбу празднуют с винтовками в руках, как показывает государственное телевидение.

Затем друг сказал: «Они всегда хотели именно этого: умереть за свое дело. Война дает им именно такую ​​возможность.

Борьба «добра и зла»

Около пяти десятилетий Исламская Республика удерживала власть благодаря риторике противостояния с Западом, в том числе с США и Израилем. В школах после пятничных молитв во время национальных церемоний и государственных трансляций звучали песни, лозунги и истории о ненависти к Израилю и США. Режим представлял себя не просто как правительство, а как часть космической борьбы добра и зла, связанной со следующим пришествием Махди – апокалиптическим видением справедливости и искупления. Для многих преданных сторонников Исламской Республики конфликт с Западом не сугубо политический. Он экзистенциальный, даже священный. И когда конфликт наконец-то разразился авиаударами несколько месяцев назад, это не разбило нарратив, а только подтвердило.

Режим воспользовался информационным вакуумом. Когда на месте событий нет независимых журналистов, а соцсети переполнены противоречивыми версиями и ИИ-контентом, различить правду и вымысел невозможно. В этом хаосе все сложнее было проверять, что происходит с простыми иранцами.

Среди тех, на кого повлияли эти изменения, есть люди, от которых я никогда не ожидала, что они поддадутся пропаганде режима. Члены семьи, чьи возлюбленные погибли в тюрьме. Друзья, которых арестовали. Знакомые, которые по вине Исламской Республики провели годы в изгнании. Под иностранными бомбами у них что-то изменилось. Там, где раньше было сопротивление режиму, теперь национализм. В минувшие недели я видела в их соцсетях сообщения в защиту Исламской Республики, и не по убеждению, а по более глубокому мотиву, с которым трудно спорить: желание защитить свою страну. Режиму не пришлось ничего делать, чтобы убедить их. Надо было лишь, чтобы кто-нибудь сбросил бомбы на их близких.

Исламскую Республику неправильно понимают не только в одном аспекте, ее неправильно понимают во всех аспектах. Американские правые считают этот режим иррациональным, некомпетентным и таким, который легко победить с воздуха – потому и эта война. Левые же часто изображают его в качестве аутсайдера, продукта западного вмешательства и внешнего давления в большей степени, чем собственных намерений.

Нападение не просто укрепило позиции радикалов, но и позволило режиму представить свое выживание как победу

Недавно на одной встрече я оказалась среди прогрессивных либералов, оплакивавших деятелей Исламской Республики, а именно Али Лариджани и Али Шамхани (высокопоставленных представителей режима, погибших от авиаударов), называя их «умеренными голосами Ирана, которые могли бы привести страну к демократии». Эти люди – о чем, кажется, слишком легко забыть – это именно те, кто десятилетиями держал иранцев в заложниках идеологии, руководя репрессиями и убийствами тысяч людей.

Запад не понимает и этого, по существу отказывая режиму в жизненно важных вещах: инициативности, дееспособности и разуме. Исламская Республика – это система, созданная с определенной целью, которая всеми силами заботится о собственном выживании. Она умеет быстро приспосабливаться, под давлением не распадается, а, наоборот, консолидируется.

Исламская Республика – это революционная идеологическая система, основанная на политическом исламе. Ее основы были заложены не для обеспечения благосостояния, а для сохранения идеологического проекта. Этот проект основывается на устойчивости, убеждении, что давление извне является не угрозой существованию режима, а доказательством правильности его цели.

Война, начатая США и Израилем, не застала режим врасплох. Режим систематически готовился к ней и определенным образом воспользовался ею. Нападение не просто укрепило позиции радикалов, но и позволило режиму представить свое выживание как победу. Война велась на двух фронтах, физическом и информационном, и именно ко второму Исламская Республика оказалась гораздо лучше подготовленной.

Сейчас все ждут соглашения. Но для этого нужно то, на что ни одна из сторон, похоже, пока не готова: признать, что другая сторона останется на своей позиции. Для Исламской Республики это означает переговоры со страной, которую она осуждала 47 лет подряд. Для Дональда Трампа это означает принять результат, больше похожий не на победу, а на компромисс с высокой ценой. Ни одна сторона не хочет унижения. И, возможно, именно страх унижения, а не вопрос обогащения урана или санкций является главным препятствием на пути к миру.

Но в этих переговорах есть еще одна сторона, которой нет места за столом: народ Ирана. Любое возможное соглашение будет заключено тайно, без его ведома и, вероятно, вопреки его интересам. Информационная война определила не только исход боевых действий. Сейчас она определяет условия мира.

Интернет понемногу возвращается. Вероятно, сделка уже на горизонте. Но я до сих пор думаю о голосовом сообщении от друга: «Я это сообщение удалю, но ты можешь оставить. Слушай… если эта война закончится ничем, нам будет еще хуже. Боже, помоги нам».

Впервые опубликовано на Persuasion

По этой ссылке статья откроется без VPN

Именно поэтому стоит внимательнее присмотреться к тому, что стоит за официальными заявлениями. Китайские СМИ объяснили визит 65-летием заключения Договора о сотрудничестве между КНР и КНДР. Сам Си заверил в «непоколебимой дружбе» двух государств и говорил о «новой эре» в отношениях. Но истинное значение этой поездки кроется не в прошлом, а в геополитических сдвигах настоящего.

С момента последнего государственного визита Си в 2019 году заметно изменились как геополитическая ситуация, так и стратегическое положение Северной Кореи. Соответственно, для Си этот визит означает гораздо больше, чем просто символизм. Китай преследовал этой поездкой вполне конкретные стратегические интересы: главной целью Пекина было закрепить свою роль ключевого стратегического партнера Северной Кореи – ее единственного официального союзника. Таким образом, саммит стал геополитическим сигналом и для Москвы. Символический посыл визита заключается в том, что, несмотря на все более тесные отношения между Россией и КНДР, это не поставит под сомнение традиционное лидерство Китая. Таким образом, поездка должна была опровергнуть впечатление, будто сближение России и Северной Кореи ослабило влияние Пекина на Пхеньян.

Благодаря сближению с Россией пространство для маневра Северной Кореи постепенно расширилось

Для Ким Чен Ына этот визит стал огромным символическим и стратегическим успехом. То, что Си – один из самых влиятельных мировых лидеров – после визитов Дональда Трампа и Владимира Путина в Пекин выбрал для своей первой зарубежной поездки в 2026 году именно Северную Корею, существенно повысило престиж КНДР. Это событие укрепило образ Ким Чен Ына, который Пхеньян тщательно выстраивает, как государственного деятеля, ведущего переговоры на равных с лидерами мировых держав. Помимо символического значения, саммит подчеркивает рост стратегического и политического веса Северной Кореи, сигнализируя, что страна отнюдь не находится в международной изоляции.

Это также явный сигнал для США и их союзников: КНДР по-прежнему пользуется политической поддержкой Китая. Даже если Пекин не одобряет каждый шаг Пхеньяна, он не заинтересован в его международной изоляции. Наоборот, в последнее время, и особенно благодаря сближению с Россией, пространство для маневра Северной Кореи постепенно расширилось. Чем больше Китай боится потерять влияние в пользу России, тем больше возможностей появляется у Пхеньяна добиться политических и экономических уступок.

Это создает для Ким Чен Ына ситуацию, которую Северная Корея уже эффективно использовала во времена Ким Ир Сена в годы холодной войны: возможность балансировать между великими державами, расширяя собственную свободу действий. Пытаясь сблизиться с Россией, КНДР также стремилась хотя бы частично уменьшить одностороннюю зависимость от Китая – и теперь она будет пытаться извлечь максимальную выгоду из обоих партнерств.

О чем, похоже, вообще не шла речь – или, по крайней мере, о чем не упоминали в китайских и северокорейских отчетах о саммите: ядерный вопрос. На протяжении многих лет Китай официально подчеркивал цель денуклеаризации Корейского полуострова и ранее даже поддерживал международные санкции против КНДР. Еще во время своего прошлого государственного визита в Северную Корею в 2019 году Си заявлял, что Китай и впредь выступает за безъядерный статус полуострова. Сегодня об этом уже не идет и речи.

Неслучайно накануне визита Си Ким Чен Ын посетил новый завод по обогащению урана, а сестра северокорейского диктатора Ким Ё Чжон за день до саммита назвала ядерное вооружение КНДР «необратимой реальностью». То, что ядерная проблема вообще не упоминалась в официальных заявлениях обеих стран, в очередной раз свидетельствует о приоритетах Китая в отношении Северной Кореи: стабильность и влияние для него сегодня важнее денуклеаризации. Это вполне устраивает и Пхеньян. Чем больше Китай мирится со статус-кво, тем меньше становится давление на Ким Чен Ына в отношении каких-либо существенных уступок в ядерной сфере.

Полноценное вовлечение Северной Кореи в диалог с США по денуклеаризации остается под большим вопросом

Накануне саммита было немало спекуляций вокруг того, сможет ли визит Си дать новый импульс для возобновления диалога между США и КНДР. Перед первой встречей Дональда Трампа и Ким Чен Ына в 2018 году Си Цзиньпин и Ким Чен Ын также неоднократно проводили прямые переговоры для обмена стратегическими взглядами и согласования политики. Дональд Трамп действительно неоднократно подтверждал свою готовность вновь встретиться с северокорейским лидером. На этом фоне, а также после недавнего саммита Трампа и Си в Пекине визит китайского лидера подогрел предположения о том, не выступит ли Китай посредником в новых контактах между Вашингтоном и Пхеньяном.

Хотя прямые контакты между Трампом и Кимом исключать нельзя, полноценное вовлечение Северной Кореи в диалог с США по вопросу денуклеаризации остается под большим вопросом. Ведь КНДР теперь прямо связывает свое выживание с наличием ядерного оружия, а судьба Николаса Мадуро и аятоллы Али Хаменеи лишь укрепила Ким Чен Ына в такой позиции.

Таким образом, визит Си Цзиньпина в Северную Корею является отражением изменений в геополитическом ландшафте. Китай пытается обеспечить свое влияние на стратегически важного соседа, уравновесить амбиции России и отреагировать на усиление коалиционной политики США. Ким Чен Ын, в свою очередь, обретает международную легитимность, расширяет пространство для внешнеполитического маневра, укрепляет свои позиции перед Китаем и Россией и рассчитывает на дополнительные экономические возможности и гарантии безопасности. Главная особенность этого визита заключается в том, что он по разным причинам нужен обеим сторонам. Китай хочет не допустить чрезмерного отдаления Северной Кореи от Пекина. Северная Корея, в свою очередь, играет на опасениях Китая, чтобы укрепить собственную стратегическую автономию.

КНДР добилась большого символического и стратегического успеха. Пока Пекин пытается удержать влияние, Ким Чен Ын впервые за десятилетие может балансировать между несколькими стратегическими партнерами. Визит Си Цзиньпина ясно показывает: Пхеньян уже давно перестал быть просто объектом политики великих держав и все чаще сам формирует ее повестку дня. Северная Корея вновь превратилась в самостоятельного игрока, геополитический вес которого растет пропорционально обострению соперничества между Китаем, Россией и США.

По этой ссылке статья откроется без VPN

Протесты начались в конце апреля и в течение мая набрали обороты во многих городах, в частности в провинции Гаутенг, Дурбане, Кейптауне, Ист-Лондоне, а также в некоторых районах Претории и Восточного Кейпа. Их подпитывают эмоционально заряженные поляризующие нарративы, распространяемые антимигрантскими силами, которые обвиняют иностранцев в том, что те отнимают рабочие места, приносят в населенные пункты наркоманию и обременяют социальные службы.

За это время на первый план вышли две основные антимигрантские группы. Это Operation Dudula, ответвление одной из фракций движения Put South Africans First, и March and March во главе с радиоведущей и активисткой Жасинтой Нгобезе-Зумой. Эти силы использовали гнев и разочарование рядовых южноафриканцев, особенно темнокожего большинства, чтобы сделать из трудовых мигрантов козлов отпущения.

Наибольшую тревогу вызывает тот факт, что их угрожающая риторика в сочетании с прямыми действиями – методами самосуда, такими как поквартирные обыски в поисках нелегальных иммигрантов, – оказалась ужасающе эффективной. Жизнь иностранцев рушится, их выгоняют с работы и из бизнеса, и в целом ЮАР становится для них опасной. Африканцев, включая тех, кто находится на жизненно необходимом антиретровирусном лечении, вытаскивали из больниц, а частые нападения на родильные клиники в Гаутенге лишили медицинской помощи беременных иностранных женщин. В Квазулу-Натале школьников заставляли оставаться дома. Сейчас, после того как антимигрантские группы объявили 30 июня крайним сроком массовой депортации, многие боятся повторения погромов 2008 года, в результате которых погибло 63 человека и более 100 тыс. стали переселенцами.

Собственно, ни одно из этих трагических событий не является новым. После падения апартеида в 1994 году ЮАР пережила уже не одну волну антимигрантских настроений и насилия. С 1994 года по декабрь 2025-го было зарегистрировано 1295 случаев насилия в отношении иммигрантов. Эти нападения привели к ограблению 5648 магазинов, убийству 696 человек и вынужденному переселению еще 128 758 человек. Пика насилие достигло в 2008 году, когда было зарегистрировано не менее 150 инцидентов. С тех пор ежегодно фиксируется в среднем 59. Жертвы, за редким исключением, одни и те же: граждане соседних африканских государств, таких как Лесото, Мозамбик и Зимбабве, а также те, кто приезжает из более отдаленных стран, таких как Гана и Нигерия. Поэтому стоит обратить внимание на то, какими словами обычно описывают эти нападения.

Не просто ксенофобия, а афрофобия

Термин «ксенофобия» стал общепринятым для обозначения периодических актов насилия в отношении мигрантов в ЮАР. Однако в строгом смысле ксенофобия означает враждебность по отношению к иностранцам в целом. То, что происходит в ЮАР, лучше охарактеризовать как афрофобию, то есть предвзятое отношение конкретно к людям африканского происхождения. Это чрезвычайно важный нюанс для страны, которая зародилась как колония поселенцев и где чернокожие уже давно борются за свою идентичность против экономически более сильных белых африканеров, а теперь — против других африканцев-мигрантов. Этим же словом можно назвать параллельную динамику на всем континенте, где миграция продолжает вызывать напряженность, несмотря на стремление Африканского союза (АС) к свободному передвижению и интеграции.

Так, массовые депортации африканских мигрантов проводили еще несколько африканских государств. В 1969 году Гана, ссылаясь на «Указ о соблюдении миграционного законодательства», выслала от 140 тыс. до 200 тыс. человек, преимущественно нигерийцев, буркинийцев, тоголезцев и ивуарийцев, из-за опасений роста безработицы. Нигерия в период с 1983 по 1985 год депортировала более двух миллионов иностранцев, преимущественно ганцев, в ответ на ухудшение экономической ситуации, а также из-за якобы причастности мигрантов к преступлениям. Танзания в 2013 году приказала покинуть страну более 53 тыс. нелегальных мигрантов из Руанды, Бурунди и Уганды.

Но только в ЮАР афрофобия приобрела такую массовость и такую разрушительную силу, сопровождающуюся погромами и самосудом. Это обусловлено уникальным социально-экономическим контекстом страны и последствиями апартеида. Несмотря на то, что демократические реформы отменили законодательную сегрегацию еще несколько десятилетий назад, структурное наследие апартеида до сих пор определяет экономику ЮАР, поэтому южноафриканское общество является одним из самых неравных в мире. 10 процентов самых богатых жителей страны — преимущественно белые. Белые южноафриканцы, составляющие около 7 процентов населения, по-прежнему контролируют непропорционально большую долю корпоративных активов, земли и капитала. Чернокожие же южноафриканцы (около 82 процентов населения) ограничены в возможностях и сталкиваются с постоянно высоким уровнем безработицы.

Политика исправления последствий апартеида, в частности программа Broad-Based Black Economic Empowerment и разветвленная система социальных выплат, способствовала формированию темнокожего среднего класса и элиты, но не изменила коренным образом структуру экономической власти. Расовая принадлежность и экономическая власть до сих пор тесно связаны. Поэтому неудивительно, что антимигрантские настроения и обвинения иностранцев в том, что они отнимают рабочие места, широко распространены в бедных районах (а большинство чернокожих южноафриканцев даже спустя несколько десятилетий живет именно там).

Но какими бы разными ни были мнения, винить иммигрантов в социальном кризисе в ЮАР несправедливо. Их около трех миллионов – не более пяти процентов от общей численности населения ЮАР, которая составляет 62 млн человек.

Возмутительные утверждения часто рушатся после тщательного анализа. Например, два недавних исследования показали, что «82 процента трудоспособного населения ЮАР в возрасте от 15 до 64 лет – не мигранты, 14 процентов – внутренние мигранты, то есть те, кто переехал из одной провинции в другую за последние пять лет, и лишь четыре процента можно отнести к иммигрантам». И хотя показатели безработицы среди иммигрантов часто ниже, чем среди других категорий населения, это не потому, что они «забирают работу» у южноафриканцев. Скорее потому, что они чаще соглашаются на нестабильную, неофициальную, низкооплачиваемую работу без социальных гарантий и официальных контрактов – условия, при которых многие местные жители работать не хотят или не могут.

Факты опровергают также другое распространенное обвинение: что иммигранты доминируют в местной торговле и вытесняют южноафриканских предпринимателей. На самом деле менее двух из десяти владельцев неформальных бизнесов являются иммигрантами. К тому же предприятия, принадлежащие иммигрантам, вносят значительный вклад в местную экономику. 

Реакция правительства ЮАР на это ужасающее насилие, к сожалению, оказалась недостаточной для обеспечения порядка, что разительно расходилось со словами президента

Реакция правительства ЮАР на это ужасающее насилие, к сожалению, оказалась недостаточной для обеспечения порядка, что разительно расходилось со словами президента. К тому же публичные заявления некоторых министров не способствовали успокоению, а некоторые из них, казалось, даже одобряли насилие. Такая слабая и неоднозначная реакция серьезно ухудшила отношения ЮАР с соседями, из-за чего несколько африканских послов и высоких комиссаров в знак протеста бойкотировали мероприятия по случаю Дня Африки в ЮАР. Да и всю Африку ощутимо шокировало, что страна, известная борьбой черного большинства против апартеида, ставшая фактором панафриканской и мировой солидарности, теперь ассоциируется с нападениями на других африканцев.

Континентальный подход к действиям

Конечно, многие африканские государства стремятся найти способ возмещения насилия, которому подверглись их граждане. По всему региону все чаще раздаются призывы принять ответные меры, известные как «дипломатия последствий». Все больше людей опасаются посягательств на бизнес-интересы ЮАР за рубежом, как это было во время предыдущих волн афрофобного насилия.

Как бы это ни противоречило здравому смыслу, следует подчеркнуть, что ответные меры без поиска альтернативных решений только усугубят кризис и, кроме того, поставят под угрозу нечто более широкое – единство континента. Несмотря на рост популистского насилия, лишь треть взрослого населения ЮАР относится к иммигрантам резко негативно, а тех, кто одобряет насилие, еще меньше. Поэтому крайние меры, которые, как правило, предполагают наказание всех за действия меньшинства, могут обернуться бумерангом и подтолкнуть большинство в объятия провокаторов.

В соответствии с основополагающими принципами Африканского союза, государства-члены несут ответственность за защиту лиц, находящихся под их юрисдикцией, от любой дискриминации и вреда со стороны как государственных, так и негосударственных субъектов. Массовая депортация также является серьезным нарушением пункта 5 статьи 12 Африканской хартии прав человека и народов. Поэтому любое нарушение со стороны государств-членов может быть исправлено в рамках полномочий Совета мира и безопасности АС или Африканской комиссии по правам человека и народов, к государствам-нарушителям могут быть применены санкции, а также выдвинуто требование возместить ущерб.

Некоторые государства, такие как Гана, уже взяли это на себя. В мае Аккра официально обратилась к Африканскому союзу (АС) с призывом усилить механизмы контроля за выполнением государствами-членами обязательств, предусмотренных Учредительным актом и Хартией прав человека и народов, создать миссию по установлению фактов для расследования первопричин насилия, а также содействовать налаживанию диалога и примирению. АС пока не дал официального ответа и не начал официального расследования, как того требовали. Вместо этого вопрос был внесен в повестку дня для официального обсуждения на Восьмой полугодовой координационной встрече, которая состоится 27 июня в Египте.

Но совершенно очевидно, что это прекрасная возможность для Африканского союза доказать, что он не совсем бессилен, каким его считают многие на континенте.

По этой ссылке статья откроется без VPN

«Нас воспринимают как защитников основанного на правилах порядка, как поборников международного права», – поучительно заявлял министр иностранных дел Йоханн Вадефуль всего за несколько часов до голосования. И тем самым продемонстрировал, насколько разительно расходятся внутреннее самовосприятие Германии и ее образ за рубежом. Совершенно очевидно, что именно в этом вопросе – насколько Федеративная Республика на самом деле отстаивает обязательные для всех нормы и международное право – нанесен колоссальный репутационный ущерб, который теперь впервые привел к реальным политическим потерям.

Глобальное отчуждение от Германии отчетливо прослеживается с самого начала израильской военной операции в Газе, которая всколыхнула международное сообщество так, как мало какой другой конфликт. Проблема заключается не только в позиции Берлина, которую в большей части мира восприняли как предвзятую и одностороннюю. Дело в ощутимом диссонансе между этой позицией и подходами в отношении Украины, а также общим имиджем страны, которая любит поучать весь мир с позиции морального превосходства.

Когда в одном случае вы – вполне справедливо – громко осуждаете военные преступления и призываете весь мир поступить так же, а в другом – молчите, обеспечиваете виновникам дипломатическое прикрытие и даже поставляете им оружие (хотя по всем объективным стандартам эти преступления гораздо масштабнее), то не стоит удивляться обвинениям в двойных стандартах и лицемерии.

Потеря немецкого авторитета столь болезненна еще и потому, что на протяжении десятилетий страна считалась надежной опорой на международной арене. Мало какое другое государство так последовательно отстаивало укрепление многосторонних институтов. Сначала Бонн, а затем и Берлин активно поддерживали развитие системы международного правосудия. Именно усвоив уроки собственной истории и руководствуясь прагматическими интересами государства в центре некогда разоренного войной континента, Германия настойчиво и щедро вкладывалась в поддержание мира и баланса интересов.

Долгое время в ближневосточном конфликте Берлину удавалось придерживаться позиции, учитывающей как историческую ответственность перед Израилем, так и законные стремления палестинцев и арабских стран. Лишь в последнее время возникла концепция «государственного разума», которую теперь повторяют как мантру и которая возвышается над всем как неприкосновенный внешнеполитический символ веры. Мир, внимательно следящий за довольно эгоцентричными немецкими дискуссиями, вполне логично спрашивает: имеет ли этот государственный резон хоть какие-то моральные границы?

Оправдывает ли он военные преступления, этнические чистки и то, что весьма авторитетные эксперты и институты называют – мягко говоря – «признаками геноцида»? Ведь государственный резон провозглашается не как результат реальных политических интересов, а как высшая мораль, как урок немецкой истории, который зарубежье якобы обязано понять. Но международное сообщество видит в этом скорее неспособность Германии извлечь универсальные уроки из собственного прошлого, а возможно, даже некую тревожную историческую преемственность.

Позиционирование себя в качестве «защитника международного права» – главный аргумент, выдвинутый в защиту провалившейся кампании Германии за место в Совете Безопасности ООН, – выглядит по меньшей мере странно на фоне ряда заявлений канцлера Фридриха Мерца и представителей правительства. Так, Мерц поблагодарил Израиль за «грязную работу» во время его воздушных ударов по Ирану, которые большинство экспертов по международному праву признали незаконной агрессией. Юридическую оценку задержания венесуэльского лидера он назвал «неоднозначной», тогда как во время последующих израильско-американских ударов по Ирану подчеркнуто воздержался от правовых оценок. Что касается ордера на арест премьера Израиля Биньямина Нетаньяху, которого обвиняют в тяжких преступлениях против человечности, Мерц выразил возмущение, заявив, что Международный уголовный суд якобы создан лишь для того, чтобы «привлекать к ответственности деспотов и авторитарных правителей».

Создается впечатление, что немецкий политикум – отражая настроения значительной части медийной и политической элиты страны – стремится заменить международное право некой высшей моральной целесообразностью. В этой системе так называемым хорошим – то есть нам самим и нашим демократическим союзникам – позволено практически все. Они больше не связаны никакими правилами. Это уже не право, а международное меню à la carte. А главное – это отказ от многолетнего немецкого принципа цивилизирования международных отношений через их подчинение единым правовым нормам. С точки зрения многих государств, отказавших Берлину в поддержке, Федеративная Республика становится слишком ненадежным и непоследовательным партнером для высшего органа глобального правопорядка.

В урегулировании будущих международных кризисов Берлин теперь будет сидеть на задворках

Поражение на выборах – это не просто унижение, оно влечет за собой реальную утрату влияния и престижа для крупнейшей и экономически самой мощной страны Европейского союза. В урегулировании будущих международных кризисов Берлин теперь будет оставаться в стороне. В лучшем случае это должно стать для Германии поводом для серьезного переосмысления. Какие ценности и интересы должны руководить нашей политикой? В эпоху глобальных геополитических сдвигов, подъема Глобального Юга и дистанцирования США от некогда созданного ими мирового порядка Германия нуждается не в изоляции, а в более широком и надежном международном сотрудничестве.

Конечно, международный правопорядок не идеален. Органы коллективной безопасности часто парализованы, и, как и в прошлом, будут возникать дилеммы, когда интересы и ценности заставят искать компромисс между политической целесообразностью и буквой закона.

Однако полное скатывание в «мир волков», где имеет значение только военная сила, где захватнические войны развязываются по первому же капризу, где методы ведения войны становятся все более жестокими, а международное сообщество погрязает в глобальных культурных противостояниях, не соответствует интересам Германии. Такой мировой порядок рано или поздно поставил бы под угрозу даже длительный мир внутри самого ЕС. Как бедная на сырье, экономически высокоинтегрированная страна, полностью зависящая от мировых торговых потоков, Федеративная Республика нуждается хотя бы в относительно стабильном мировом порядке, где базовые принципы действуют независимо от политического режима стран.

Восстановление утраченной немецкой «мягкой силы» (soft power) потребует коренной переоценки ближневосточной политики. Вряд ли кто-то ожидает от Берлина резкого перехода в лагерь палестинских сторонников. Но элементарная взвешенность и чувство меры не помешали бы. Удивительно видеть, насколько ревностно нынешнее немецкое правительство, особенно его консервативное крыло, демонстрирует солидарность с израильским руководством, в котором тон задают правые радикалы. То, что в глобальном восприятии Германия так тесно связывает себя с политиками, которые на глазах всего мира превращают собственную страну в международного изгоя, не поддается никакому рациональному объяснению. Последствия такой позиции вполне материальны, и они работают против Германии.

Позорное поражение в ООН вряд ли останется единичной оплошностью. Через несколько лет Международный Суд ООН вынесет окончательное решение по делу о геноциде в Газе, что грозит Берлину новыми ударами по репутации. Для немецких политиков, которые по этическим соображениям не могут заставить себя поддержать справедливое урегулирование ситуации на оккупированных территориях, решающим аргументом должен стать трезвый собственный интерес Германии.

Ведь в отличие от многих других конфликтов, где участие Берлина ограничивается очередным выражением «глубокой озабоченности», здесь Федеративная Республика действительно обладает реальными рычагами влияния. Пока что это влияние успешно используется лишь для того, чтобы блокировать любое европейское давление на израильское правительство, которое стремится к чему угодно, но точно не к прочному миру. Как только эта позиция изменится, две вещи одновременно снова пойдут вверх: шансы на мир и подорванная репутация Германии.

По этой ссылке статья откроется без VPN

Прошедшие недели и месяцы уже показали, что Лев XIV готов взять на себя эту роль. После публичного конфликта с президентом США Дональдом Трампом из-за войны в Иране Папа не боится идти на конфронтацию с технологической индустрией. В своей первой энциклике Magnifica Humanitas он не просто высказывается на тему ИИ, а ставит принципиальные вопросы о власти, контроле и социальной ответственности в цифровую эпоху.

В то время как Брюссель и Берлин удивляют своей сугубо оборонительной реакцией на многочисленные геополитические и технологические потрясения, Лев XIV поднимает вопрос о власти, не забывая о ценностях католической церкви. Прежде всего его интересует, кому служит эта технология и кто ее контролирует. Поэтому он последовательно сосредотачивается в своих размышлениях не на технике, а на людях. Это и есть тот пробел в немецком дискурсе, который пока не предлагает видения цифровых изменений без крайностей.

По мнению Папы, искусственный интеллект становится проявлением социальной и политической власти

Энциклика была подписана в 135-ю годовщину выхода энциклики Rerum novarum, которую написал Папа Лев XIII в конце XIX века, и дело не только в названии. Эта энциклика стала главным социально-этическим ответом на промышленную революцию и ее последствия для труда, капитала, бедности и единства общества. Тогда фабрики, машины и промышленные методы производства коренным образом изменили общество. Теперь то же самое делают данные, платформы и самообучающиеся системы. Лев XIV сознательно продолжает традицию. Он переносит основные убеждения католического социального учения в цифровое настоящее, одновременно дополняя их, например, принципом социальной справедливости. По мнению Папы, искусственный интеллект становится проявлением социальной и политической власти.

Эту энциклику можно считать вкладом в защиту и укрепление демократических процессов и политической ответственности. Раньше крупные инфраструктурные проекты обычно планировались на государственном уровне или, по крайней мере, за них несли явную политическую ответственность. Сегодня такие корпорации, как Google, Microsoft или Meta, обладают массивами данных, вычислительными мощностями и финансовыми ресурсами, значительно превосходящими возможности государства. Поэтому ИИ давно перестал быть чисто технологическим вопросом. Это уже вопрос власти.

Лев XIV формулирует это так: «Технологии могут лечить, объединять, обучать и защищать наш общий дом, но также разъединять, изолировать и порождать новые несправедливости». И далее: «Он [ИИ] сам по себе не является ни решением проблем человечества, ни злом. Но в конкретных ситуациях он не нейтрален, потому что приобретает черты тех, кто его разрабатывает, финансирует, регулирует и использует». Очевиден отказ от идеи технологической нейтральности. В то же время на презентации энциклики 25 мая непосредственно рядом с Папой сидел Кристофер Ола, известный представитель ИИ-отрасли, что вызвало раздражение. Свидетельствует ли это о возможности серьезного диалога между моральным авторитетом и технологической властью, пока сказать нельзя. В любом случае Ола дал понять, что считает саму технологическую отрасль неспособной разработать этику ИИ. Для этого, по его словам, нужна другая квалификация. Папа и Ола, бесспорно, одинаково критично относятся к нынешнему правительству США: компания Олы Anthropic отказалась (к большому сожалению президента Трампа) от сотрудничества в сфере автономных систем вооружения с использованием ИИ.

Примечательно, что произведение Льва XIV не является антитехнологическим. Прогресс оценивается исключительно положительно, но при одном условии: он должен служить человеческому достоинству, свободе и общему благу. Именно этим текст интересен не только для католической среды. Особенно очевидно это в контексте понятия собственности. Лев XIV пишет: «К благам, предназначенным для всех, мы сегодня должны отнести и новые формы собственности: патенты, алгоритмы, цифровые платформы, технологическую инфраструктуру, данные». То есть дискуссия переходит от рисков индивидуального использования к фундаментальному вопросу регуляторной политики: кто будет контролировать цифровые пространства? И какие правила там будут действовать?

Папа прямо связывает эти вопросы с христианским представлением о человеке. Тот, кто владеет данными, алгоритмами и капиталом, влияет на общественные возможности, коммуникацию и в конечном итоге на развитие человека. Последнее особенно важно для Льва XIV, он посвятил этому целую главу.

Германия, как и вся Европа, порой беспомощна в вопросе ИИ

Германия, как и вся Европа, порой беспомощна в вопросе ИИ. Если рассматривать ИИ исключительно как угрозу для собственной промышленности, то общественное мнение в итоге будут формировать крупные технологические концерны. Именно поэтому так важно, что Лев XIV поднимает вопросы, которые часто остаются без внимания в политических дебатах. Каким станет общество, если основную цифровую инфраструктуру будут контролировать несколько частных игроков? Какие демократические противовесы нужны, чтобы прогресс в технологиях не свелся к простому наращиванию экономической власти?

В энциклике отмечается: «Истина – общее достояние, а не собственность тех, кто обладает властью или популярностью». Из этого Лев XIV выводит требование к «экологии коммуникации». Имеется в виду такой общественный порядок, который обеспечивает прозрачность, защищает персональные данные и укрепляет демократические институты. К ним Папа относит, например, сильные посреднические органы (это должны быть не только партии, но и церкви!), серьезную журналистику, образовательную работу в семьях и школах. Школа должна стремиться не «догнать цифровой мир», а обеспечить «время для единения, обучения и надежных отношений». Правильная мысль, ведь многие демократии как раз пытаются ускориться и не могут.

В такой геополитической ситуации, когда авторитарные силы снова и снова пытаются посягать на многосторонность и правовой порядок, моральный голос Папы приобретает особое значение. При этом Лев XIV не выступает как политик, но формулирует политическую ориентацию. «Когда техника становится абсолютом, возникает риск, что человека будут рассматривать как винтик в машине или как товар», – пишет он. То есть он не разделяет мнение о безальтернативности технологических изменений.

Именно в этом заключается провокационность энциклики. Она не просто доказывает, что католическое социальное учение можно применить к современной цифровой эпохе. Прежде всего она показывает, насколько велик тот пробел, который не закрывает демократическая политика. Если именно Папа Римский четче, чем многие правительства, задает вопросы о том, кому служит ИИ, кому он принадлежит и кто его контролирует, то это не столько исключение для Церкви, сколько политический сигнал тревоги. Сама по себе технократическая политика не снимает вопроса о власти в контексте цифровизации.

По этой ссылке статья откроется без VPN

В нескольких статьях Кругман показал, что, если сравнивать ВВП Европы в текущих ценах по паритету покупательной способности (то есть с учетом различий в общем уровне цен), а не подушевой ВВП в постоянных ценах, тогда ситуация в Европе выглядит весьма неплохо в сравнении с США. И поэтому Европе не следует чрезмерно тревожиться по поводу своего технологического отставания, а вместо этого надо радоваться достигнутому уровню жизни. Если мы хотим узнать, у кого выше уровень жизни, тогда нужным индикатором оказывается покупательная сила доходов, а именно подушевой ВВП в текущих ценах по паритету покупательной способности (ППС).

Судя по этому показателю, в Европе дела не хуже, чем в США. Впрочем, как отмечает сам Кругман, возникает эмпирическая загадка: как европейцам удается иметь такой же уровень жизни, как американцам, если темпы роста производительности у них значительно ниже, что следует из более низких показателей роста подушевого ВВП в постоянных ценах?

ВВП в постоянных ценах позволяет увидеть рост производительности на протяжении времени, поскольку он измеряет объем выпуска за отработанный час. Как подчеркивал Драги, рост производительности в США обеспечивает в основном Кремниевая долина. Америка производит и потребляет передовую высокотехнологичную продукцию, а Европа в основном потребляет ее, но не производит. Если исключить Кремниевую долину, разница в производительности между двумя регионами почти исчезает.

Однако по мнению экономиста Лондонской школы экономики Луиса Гарикано, аргументы Кругмана полны ошибок, потому что он игнорирует позитивный побочный эффект инноваций в Кремниевой долине, который приводит к значительно более высокому уровню зарплат в США в целом в сравнении с аналогичными зарплатами в Европе. Нобелевский лауреат, экономист Филипп Агьон вместе с Антоненом Бержо из бизнес-школы HEC Paris и Гарикано утверждают также, что Кругман использует неверный показатель производительности.

Европа выигрывает, внедряя технологии, разработанные в других странах

Но действительно ли для уровня жизни европейцев важно, где происходит инновационная деятельность? Инновации, конечно, важны для роста экономики, но для уровня жизни это не так важно. Продукция Кремниевой долины постепенно дешевеет благодаря внутренней и международной конкуренции, что вынуждает IT-фирмы делиться приростом производительности с потребителями: они снижают цены.

В результате покупательная сила европейских потребителей растет так же, как у американских. Европа выигрывает, внедряя технологии, разработанные в других странах. «Парадокс» Кругмана разрешен: европейцы производят меньше за отработанный час в сравнении с американцами, но их доходы все равно позволяют им покупать столько же, потому что европейцы выигрывают от торговли с США.

Эти аргументы подтверждает важная работа Джина Гроссмана из Принстона и Эльханана Хелпмана из Гарварда, которые изучали ключевые факторы роста экономики и благосостояния в странах, участвующих общемировой инновационной деятельности. Страна, которая, подобно Европе, отстает в сфере инноваций, может терять долю на мировых рынках, а ее темпы роста ВВП могут снижаться, поскольку международная конкуренция не терпит дублирования инновационных усилий. Но несмотря на замедление темпов роста, отстающая страна все же может повышать экономическое благосостояние, поскольку международная конкуренция между фирмами с монопольной силой гарантирует, что потребителям достаются выгоды инновационной деятельности в более инновационной стране.

Иными словами, европейские потребители могут пользоваться всеми преимуществами продукции, придуманной в Кремниевой долине. Огромные монопольные прибыли фирм США никак не меняют этот вывод – до тех пор, пока цены на IT-продукцию в Европе снижаются так же, как и в США (а в основном так и происходит).

Впрочем, Европе реально стоит тревожиться по поводу роста экономики. Страна с крупнейшей в Европе экономикой, Германия, стагнирует с 2019 года, судя по ВВП в постоянных ценах. Слабые экономические показатели Германии больше связаны с Китаем, чем с США, даже несмотря на пошлины, введенные президентом США Дональдом Трампом. Переломный момент в экономической судьбе Германии примерно совпал с быстрым ростом технического потенциала Китая и стремительным увеличением экспорта его высокотехнологичной продукции, что отражает позиции Китая как глобального лидера инноваций в сфере зеленых и цифровых технологий.

Это сильно ударило по Германии, потому что сейчас Китай бросил вызов сразу нескольким ее наиболее наукоемким отраслям, включая автопром, машиностроение и химическую промышленность. Поскольку Германия уступает свою долю мирового рынка Китаю именно в этих ключевых отраслях, рост экономики остановился. Если эта тенденция сохранится, Германия – и Европа в целом – могут начать отставать не только в инновациях, но и в уровне жизни, несмотря на выгоды дешевого импорта китайских электромобилей и станков.

Рост экономики зависит от объема ресурсов, включая труд и физический капитал, которые экономика использует для выпуска. Подушевой ВВП в США выше отчасти потому, что американцы работают больше. В Германии, напротив, вклад труда ниже, чем в других странах: работники там трудятся в среднем около 1350 часов в год, в то время как во Франции – 1500, а в США – 1800.

Обеспокоенные падением уровня жизни после семи лет экономической стагнации, немецкие власти планируют увеличить количество отработанных часов. В частности, они хотят активней стимулировать выход женщин на рынок труда, отменив налоговые льготы, которые поощряют матерей сидеть дома с детьми.

Некая логика в этом есть. Среднегодовое количество отработанных часов в Германии является сравнительно низким потому, что многие женщины выходят на рынок труда благодаря неполной занятости. Хотя это позволяет увеличить долю экономически активного населения, снижается среднее количество отработанных часов на каждого работника. У Германии один из самых высоких показателей экономически активного населения среди стран ОЭСР, а среднегодовое количество отработанных часов – одно из самых низких.

Долгосрочное процветание Европы зависит не от увеличения отработанных часов, а от восстановления способности заниматься инновациями и конкурировать на передовых рубежах технологий

К сожалению, увеличения доли труда вряд ли окажется достаточно для того, чтобы оживить немецкую экономику. Важнейшим фактором долгосрочного роста экономики является способность страны заниматься инновациями и генерировать новые идеи. А Германия рискует потерять отрасли, на которые исторически опирался ее экономический успех, причем потерять из-за Китая, где сегодня появляются многие из инноваций в этих отраслях. Для Германии и Европы на кону стоит не просто рост экономики (подушевой ВВП в постоянных ценах), но и уровень жизни (подушевой ВВП в ценах ППС).

Начатая Кругманом дискуссия в итоге подчеркивает различие между ростом экономики и экономическим благополучием. Европе пока что удается сохранять уровень жизни, несмотря на отставание от США в инновациях. В основном это происходит благодаря глобализации, которая позволяет европейским потребителям получать выгоды от технологических успехов других стран.

Но эти выгоды нельзя считать гарантированными бесконечно. Как показывает опыт Германии, постепенная потеря инновационного потенциала и промышленной конкурентоспособности может привести к замедлению экономического роста, снижению доходов, падению уровня жизни.

Увеличение предложения рабочей силы может обеспечить временный рост выпуска, но не заменит создание новых технологий и отраслей. Долгосрочное процветание Европы зависит не от увеличения отработанных часов, а от восстановления способности заниматься инновациями и конкурировать на передовых рубежах технологий.

(c) Project Syndicate 2026

По этой ссылке статья откроется без VPN

В 2017 году, когда США подали заявку на проведение чемпионата мира и президентом был Барак Обама, США считали себя примером для мира в вопросах защиты прав человека. Следует заметить при этом, что уже тогда такая самооценка вызывала сомнения. Когда Трамп был в должности впервые, это еще могло быть правдой. Он активно лоббировал идею проведения масштабного футбольного турнира в Соединенных Штатах вместе с Канадой и Мексикой. С обоими государствами тогда было подписано соглашение о свободной торговле.

С тех пор мир изменился, и Трамп, проводя разрушительную политику, систематически нарушающую права человека и народов как в пределах государства, так и за его пределами, способствовал этому. Европа, особенно Германия, потеряла авторитет, поскольку почти не комментирует случаи нарушения международного права со стороны США и почти не сопротивляется, потому что не хочет раздражать Трампа. Это очевидно и накануне чемпионата мира. Турнир в скором времени начнется, но вокруг царит необычная тишина. Нет дискуссий о бойкоте, не слышно призывов международного сообщества к президенту Трампу, а действующий президент ФИФА Инфантино произносит красивые слова о том, что он мечтает о «самом инклюзивном чемпионате мира в истории».

О внутри- и внешнеполитической ситуации при президентстве Трампа ни слова. При этом список проблем ФИФА очень длинный. С одной стороны, жестокая и расистская иммиграционная политика. С тех пор как Трамп стал президентом, из страны депортировали уже до полумиллиона человек. Именно Трамп превратил иммиграционную полицию ICE в подразделение, которое действует жестоко и беспринципно, сеет панику, работает вне законных процедур и нередко прибегает к насилию, что приводит к смертям.

Вряд ли Трампу удастся использовать чемпионат мира, чтобы отвлечь внимание от войны с Ираном

С другой стороны, есть агрессивная внешняя политика. В начале года США похитили главу Венесуэлы Николаса Мадуро, теперь ужесточают угрозы в адрес Кубы. 28 февраля Трамп, который в декабре 2025 года был награжден специально придуманной для него Премией мира ФИФА, совместно с Израилем начал войну против Ирана. Эта война прямо нарушает основы международного права. Боевые действия уже унесли жизни более 3300 гражданских лиц, известно о 26 тыс. раненых, а также значительных разрушениях. Режим Ирана пережил нападение, вводит жесткие репрессии внутри страны и демонстрирует силу за ее пределами. В то же время Тегеран заявил о намерении поучаствовать в чемпионате мира. Наконец, Иран первым из азиатской группы квалифицировался на чемпионат мира.

Очевидно, что руководство Ирана охотно использовало участие в чемпионате мира для проведения пропаганды. Угрожая суровыми санкциями, руководители будут пытаться предотвратить протесты игроков сборной, которые в прошлом отказывались исполнять национальный гимн. При этом во время чемпионата мира следует ожидать масштабных протестов. Иран должен сыграть два матча в Лос-Анджелесе, где проживает до 700 тыс. человек, которые являются самой многочисленной иранской диаспорой в мире и среди иранцев в изгнании называются «Лос-Тегеранжелес». Поэтому кажется маловероятным, что Трамп сможет использовать чемпионат мира, чтобы заставить забыть о войне с Ираном. Эта тема догонит турнир так же, как и жесткая миграционная политика.

Ситуация сейчас выглядит абсурдно: скоро начнется чемпионат мира в стране-члене ФИФА, которая совершила нападение на другую страну-члена ФИФА и в лучшем случае находится в шаге от продолжения войны, даже несмотря на нестабильное перемирие. За три недели до начала турнира иранская сборная и ее тренерский состав не имели гарантированного разрешения на въезд в США, поэтому их базу на время чемпионата расположили в Мексике.

Согласно уставу ФИФА, мировой футбол должен быть «аполитичным», однако реальность в этом случае совсем другая. В 2018 году проведение чемпионата мира в России вызвало споры, ведь страна могла использовать турнир, чтобы выйти из международной изоляции после оккупации Крыма 2014 года, что противоречит международному праву. Кроме того, фиксировались критические оценки относительно труда иностранных рабочих, в том числе из Северной Кореи. С 2022 года Россия исключена из чемпионата мира из-за своей агрессивной войны против Украины. Накануне чемпионата мира в Катаре в 2022 году критика была еще острее, чем в 2018-м. В небольшой пустынной стране более двух миллионов трудовых мигрантов выживали в условиях, кое-где вызывавших ужас. Значительная часть из них была занята на строительных объектах и ​​сфере услуг, связанных с проведением чемпионата мира. Как и российские организаторы четыре года назад, Катар ничего не хотел слышать о ценностях, разнообразии и правах человека. Многие болельщики отвернулись от турнира, фан-клубы активно поддерживали призывы к бойкоту, тогда как Немецкий футбольный союз (DFB) и УЕФА под давлением ФИФА решили не противоречить мифу об «аполитичном чемпионате мира».

Не имея гарантий безопасности, болельщики из Европы могут оказаться под прицелом американской иммиграционной политики

Накануне чемпионата мира крупные правозащитные организации, объединившиеся в альянс Sport and Rights Alliance, бьют тревогу. Они требуют обеспечить защиту от репрессий, слежки и дискриминационных правил въезда болельщикам, работникам и журналистам. Болельщики по всему миру, а также правительства их стран всерьез озабочены тем, что может произойти во время поездки на чемпионат мира в США. Новые правила, требующие при въезде раскрытия информации о деятельности в социальных сетях за последние пять лет, еще не вступили в силу. Но отдельных путешественников, вероятно, уже отговаривали от поездки из-за их позиции. У граждан разных стран уже давно фактически нет шансов получить визы для посещения США. С начала года это касается еще четырех стран, участвующих в чемпионате мира: частичные ограничения действуют для Сенегала и Кот-д'Ивуара, полный запрет на въезд для Гаити и Ирана.

Все это противоречит обязательствам в области прав человека, которые, согласно уставу ФИФА, должны взять на себя страны, проводящие чемпионат мира по футболу. На самом деле чемпионат мира в США должен стать первым, на котором все города-хозяева должны представить «План действий по правам человека». В США, за небольшим исключением, этого не произошло. Оценивая риски, ЕС и Европейская футбольная ассоциация УЕФА не могут закрывать глаза, а должны открыто говорить о недостатках. Европа должна использовать это спортивное событие, чтобы заставить Трампа отказаться от постоянных угроз и агрессии по отношению к другим государствам.

Сложно вспомнить другой чемпионат мира, который был бы столь политизирован, как этот. Пока что страны ЕС и правительство Германии не получили заверений, что болельщики со всего мира смогут беспрепятственно въехать в США и что будет соблюдена свобода слова. Между тем ФИФА стоило бы вспомнить об уставах, которые, собственно, и должны это гарантировать. Без четких гарантий, что свобода слова, право на демонстрации и свобода передвижения будут уважаться, болельщики из Европы могут вскоре оказаться под прицелом иммиграционной политики США. Но и без того сильно подорванное доверие к Европе, вероятно, еще больше пострадает, если снова делать вид, будто это «аполитичный» чемпионат мира.

По этой ссылке статья откроется без VPN

Какая геополитика обусловила текущие настроения вокруг выборов

После агрессии Азербайджана против Армении в 2022 году и этнических чисток армян в 2023-м армянско-российские отношения переживали худшие времена. К 2025 году начали появляться признаки разрядки. Визиты армянских лидеров в Москву участились, тон взаимных обвинений в измене снизился, а обрушившийся рейтинг одобрения России среди армян развернулся в другую сторону, войдя в период стабилизации. Параллельно с этим Армения стремительными темпами углубляла свои отношения с Вашингтоном. Хартия о стратегическом партнерстве, «Маршрут Трампа», мирное соглашение при посредничестве США и рамочное соглашение о ядерном сотрудничестве – все это шло одно за другим.

Брюссель, со своей стороны, подписал с Ереваном «Повестку дня стратегического партнерства». Заявления из Еревана выражали цели по углублению и расширению сотрудничества только настолько, насколько ЕС был готов его принять, что повсеместно воспринималось как позиция, далекая от реалистической перспективы членства.

То, что Армения может позволить себе в отношениях с США – благодаря особому подходу России к Трампу, – она не может так же легко сделать в отношениях с ЕС

Первоначально реакция Москвы была довольно мягкой и сдержанной. Чиновники в Ереване повторяли мантру: Армения не планирует выходить из Евразийского экономического союза (ЕАЭС) и не будет действовать вопреки российским интересам. Казалось бы, американское направление внешней политики Армении должно вызвать большее беспокойство у Кремля – оно несет в себе больше стратегического содержания и долгосрочных практических последствий для российских интересов. Но именно разграничение отношений Москвы с ЕС и США дало Армении дифференцированный набор параметров для работы. То, что Армения может позволить себе в отношениях с США – благодаря особому подходу России к Трампу, – она не может так же легко сделать в отношениях с ЕС, где она сталкивается с гораздо большим сопротивлением России.

Ярким примером является контраст между российской реакцией на два события: форум ЕПС в Армении и визит госсекретаря США Марко Рубио в Ереван. Первое событие направило важные политические сигналы, но все же имело краткосрочный церемониальный и политический характер, продиктованный самим форматом ЕПС. Визит Рубио был совсем другим делом. Он принес гораздо более весомые соглашения с долгосрочными последствиями, затрагивающими российские энергетические, инфраструктурные и добывающие рычаги влияния на Армению и регион в целом. И все же ответный удар со стороны Кремля именно на первое событие был слышен гораздо громче и значительно дольше.

Утверждая о якобы пути Армении к вступлению в ЕС – а не о сближении с США – Россия применила санкции против широкого списка товаров армянского импорта, пригрозила поднять стоимость своих монопольных поставок газа до европейских рыночных цен и обеспечила солидарную позицию стран ЕАЭС, которые совместно призвали Ереван провести референдум. Но это также может быть скрытым шагом, чтобы замаскировать более широкое недовольство Москвы – в частности, усилиями США закрепиться на Южном Кавказе. Такая интерпретация евроинтеграции предлагает удобный нарратив, который и Ереван, и Брюссель, и Москва одинаково понимают как не предусматриваемый в среднесрочной перспективе.

Подхватывая тренд, свою риторику показательно меняет и армянская власть. Отвечая на российские обвинения, она часто цитирует уже известный ответ Пашиняна Путину в Кремле: «Что касается Европейского союза, конечно же, мы знаем, что в принципе членство в двух объединениях несовместимо. Но то, что мы делаем, и та повестка дня, которую мы имеем, по крайней мере в настоящее время, они совместимы. Это факт. И пока есть возможность совмещать эти повестки дня, мы будем их совмещать. А когда процессы разовьются до той точки, где нужно будет принять какое-то решение, я уверен, что мы, я имею в виду граждане Республики Армения, примем это решение». Это может показаться техническим нюансом, но изменение риторики по выходу из ЕАЭС – от «если» до «когда» – переводит разговор с дипломатических предположений в плоскость более решительного выбора направления, пусть и с неизвестными временными рамками. Нарратив, стоящий за официальной политической и экономической местью России, построен именно на этом нюансе.

Эскалация со стороны Москвы

Только этого нюанса, вероятно, было бы недостаточно для введения одного из крупнейших эмбарго на армянский экспорт со стороны России, угроз относительно цен на газ, намеков на «украинский сценарий» и даже перспективы ограничения участия Армении в ЕАЭС (несмотря на то, что устав организации не содержит такого механизма).

За эскалацией со стороны Москвы стоят не менее четырех причин

За эскалацией со стороны Москвы стоят не менее четырех причин.

Во-первых, выборы. На двусторонней встрече с Пашиняном в апреле Путин сигнализировал о своей приверженности пророссийским силам в Армении. Российские санкции могут выставить в негативном свете правящую партию «Гражданский договор», поскольку оппозиционная «Сильная Армения» Самвела Карапетяна сеет панику, утверждая, что победа Пашиняна будет означать экономическую войну с Россией. Но, учитывая стремительное падение рейтинга одобрения России среди армянских избирателей, это может в конечном счете мобилизовать их еще сильнее вокруг правящей партии. Возможно, учитывая высокие шансы Пашиняна остаться в должности и необходимость сохранять определенные мосты, Россия именно поэтому не пошла на дальнейшую эскалацию.

Во-вторых, безумный информационный ажиотаж вокруг ЕПС дал простор для того, чтобы сделать из мухи слона, представив проведение саммита в Армении как переломный геополитический момент. Угроза Зеленского в адрес России, произнесенная в Ереване, не способствовала сдерживанию российской пропаганды. Мотивация уже была – возможность подвернулась сама.

В-третьих, армянское общественное мнение. Более 70 процентов армян стабильно подтверждают свою поддержку вступления в ЕС в разных соцопросах. В последние годы в стране четко сформировался чисто проевропейский электорат. Перехватив эти голоса у мелких проевропейских партий (которые в противном случае могли бы преодолеть проходной барьер), политсила Пашиняна пытается переманить их на свою сторону, что может обеспечить ей несколько решающих процентов для победы.

Горькое послевкусие от российских санкций должно стать для правительства мощным толчком, чтобы ускорить реформы и мотивировать западных партнеров активнее инвестировать в армянскую экономику

В-четвертых, раздражение России из-за сближения Армении с США. Следует заметить, что в риторике высшего руководства РФ эта тема почти не подвергается жесткой критике, чего не скажешь об агрессивной телевизионной пропаганде. Такая сдержанность на официальном уровне во многом объясняется особыми отношениями Москвы с Трампом. Кремль использует удобную тактику: он объясняет свои жесткие требования и санкции якобы «евроинтеграционными амбициями» Армении. Это убивает двух зайцев одновременно: создает для России приличное политическое оправдание и одновременно маскирует настоящий источник раздражения Кремля, каким является именно американский трек Еревана.

После завершения выборов это противостояние, вероятнее всего, пойдет на убыль. Но оно еще раз обнажает потребность в диверсификации торговых отношений Армении. Горькое послевкусие от российских санкций должно стать для правительства мощным толчком, чтобы ускорить эти реформы и мотивировать западных партнеров активнее инвестировать в армянскую экономику. Естественно, даже при наличии политической воли и финансирования некие зависимости от РФ очень сильны из-за географии и структурных ограничений, так что преодолеть их в среднесрочной перспективе будет очень тяжело.

Однако если Еревану удастся хотя бы частично диверсифицировать рынки в ответ на это давление, Россия снова наступит на те же грабли своей ошибочной политики по отношению к Армении: пытаясь удержать страну силой и шантажом, Москва лишь сильнее отталкивает ее от себя. Когда политика «кнута» постоянно с треском проваливается, Кремлю, пожалуй, уже пора было бы переходить на «пряники».

По этой ссылке статья откроется без VPN

Главный смысл происходящего шире двусторонней повестки. Центральная Азия постепенно перестает быть исключительно географическим понятием и выходит за рамки традиционной «пятерки» государств. Вначале к формату «C5» (через Транскаспийский маршрут и энергетические проекты) присоединился Азербайджан. Затем прошел первый форум «Афганистан и Центральная Азия», обозначивший включение Кабула в региональную повестку. Теперь к этому процессу присоединяется Улан-Батор.

Сближение Монголии с Казахстаном логично вписывается во внешнеполитическую концепцию Улан-Батора – политику «третьего соседа»

Большинство государств региона – как и Монголия – являются внутриконтинентальными странами, находящимися между крупными центрами силы. Они объективно заинтересованы в расширении транспортных, торговых и политических связей друг с другом. Формальное отнесение Монголии к Восточной Азии во многом отражает академическую и географическую классификацию. Однако по своим структурным характеристикам – континентальному положению, сырьевой экономике, зависимости от соседних держав – она ближе к Центральной Азии. Показательно, что за последний год президент Монголии встретился практически со всеми лидерами региона.

Сближение Монголии с Казахстаном логично вписывается во внешнеполитическую концепцию Улан-Батора – политику «третьего соседа». Географически Монголия зажата между Россией и Китаем, что ограничивает ее внешнеэкономический маневр. Поэтому страна последовательно развивает связи за пределами двух ключевых соседей. Мотивация здесь прежде всего прагматичная: около 95 процентов нефтепродуктов поступает из России, тогда как основная часть экспорта угля ориентирована на китайский рынок. В этих условиях диверсификация становится не столько стратегическим выбором, сколько экономической необходимостью.

Астана придерживается схожей политики многовекторности. Президент Касым-Жомарт Токаев в последние годы продвигает концепцию Казахстана как «средней державы», способной не только адаптироваться к изменениям, но и формировать региональную повестку. В этом контексте Монголия рассматривается как близкий и доступный рынок для экспорта несырьевой продукции, технологий, образовательных услуг, а также как направление для расширения логистической и ресурсной связности. В период геополитической турбулентности 2020-х годов такие страны, как Казахстан и Монголия, стремятся расширять пространство маневра и искать новые точки опоры вне традиционных зависимостей.

Транспортный коридор и выход к морю

По итогам двусторонних переговоров Казахстан и Монголия подписали 18 межгосударственных документов, но наиболее ощутимый результат достигнут в транспортной сфере. Стороны договорились создать совместную рабочую группу по реализации трансграничного автокоридора. Сейчас автосообщение между странами проходит обходным маршрутом через российские Барнаул и Бийск, из-за чего расстояние достигает 1604 км. Новый маршрут из Усть-Каменогорска через Риддер и Республику Алтай к границе Монголии может сократить путь почти вдвое – до 837 км, снизив стоимость и время перевозок.

Кроме того, через Казахстан Монголия получает выход к Транскаспийскому коридору и международному транспортному коридору (МТК) «Север – Юг», а значит, к рынкам Кавказа, Европы и Ближнего Востока. Для страны, находящейся в центре континента и ограниченной в доступе к морским путям, это особенно важно. Казахстан, в свою очередь, укрепляет свое значение как логистический узел и получает возможность расширить экономическое присутствие на монгольском направлении.

Товарооборот между Казахстаном и Монголией остается небольшим. В 2025 году он превысил $133 млн, причем 92 процента пришлось на казахстанский экспорт. Казахстан выступает для Монголии не только поставщиком, но и торгово-логистическим хабом: значительную часть поставок составляют реэкспорт смартфонов, ноутбуков, а также сигареты. Монголия, в свою очередь, экспортирует в Казахстан небольшие объемы конины и другой сельхозпродукции. При этом за месяц до встречи Токаева и Ухнаагийна Хурэлсуха Улан-Батор посетила казахстанская торговая миссия, по итогам которой были подписаны экспортные контракты на $62,6 млн.

Ресурсы, вакцины и управленческие стандарты

Все более заметным направлением становится сотрудничество в сфере ресурсов. Среди подписанных президентами документов – договоренности по нефтяному сектору, сотрудничество национальных холдингов «Самрук-Казына» и Erdenes Mongol в горнодобыче, критических минералах, переработке и корпоративном управлении, а также соглашение в сфере мирного атома. Такой фокус неудивителен, ведь Монголия обладает крупными запасами меди, урана, флюорита и редкоземельных элементов. Одно только месторождение Оюу-Толгой способно обеспечить до 2-3 процентов мировой добычи меди.

Для уранового гиганта «Казатомпром» монгольское направление может стать возможностью для расширения активов за пределами Казахстана. Показательно и то, что компания Erdenes Mongol заявила о переходе на стандарты «Самрук-Казыны», что указывает на интерес Монголии к казахстанским управленческим практикам.

Отдельное значение имеет обсуждение поставок казахстанских ветеринарных препаратов и возможного совместного производства вакцин для сельскохозяйственных животных. Для монгольского животноводства, регулярно страдающего от ящура, оспы овец и бруцеллеза, это стратегический вопрос. На этом фоне казахстанские компетенции в ветеринарии и биобезопасности могут стать важным экспортным направлением.

Трансформация внутренней Евразии

Анонсировано также открытие казахского консульства в регионе Баян-Улгий. Казахская община западной Монголии – важный гуманитарный мост между двумя странами. Казахи являются вторым по численности этносом Монголии, а в Баян-Улгии составляют более 90 процентов населения. Предки местных казахов оказались там в XIX-XX веках, спасаясь от репрессий, коллективизации и голода. В Казахстане помнят, что Монголия в сложные годы дала им возможность сохранить язык, культуру и жизненный уклад. Сегодня выходцы из Монголии успешно интегрированы в казахстанское общество, строят политические карьеры и бизнес.

Центральная Азия все меньше определяется советскими или академическими границами

Казахстанско-монгольское сближение важно как индикатор глубокой трансформации внутренней Евразии. Центральная Азия все меньше определяется советскими или академическими границами и все больше – транспортными маршрутами, энергетическими связями, рынками и политической координацией.

В определенном смысле речь идет о постепенном восстановлении исторической связности степного пространства, которое веками соединяло Восточную Азию, Кавказ, Ближний Восток и Европу. Великий шелковый путь и кочевые империи существовали именно благодаря этой взаимосвязанности, разрушенной в XVIII-XX веках имперскими границами.

Сегодня происходит постепенное инфраструктурное восстановление. Так, в 2025 году Кыргызстан, Таджикистан и Узбекистан завершили делимитацию спорных участков границы в Ферганской долине. Разблокирование приграничных вопросов позволило начать раскрытие транспортного и экономического потенциала всего региона.

Разумеется, подписанные документы сами по себе не изменят баланс сил в регионе. Китай сохранит роль ключевого покупателя монгольского угля и меди, а Россия останется главным поставщиком углеводородов. Реальные изменения принесут построенные дороги, работающие логистические маршруты, совместные предприятия и устойчивые торговые цепочки.

Однако именно здесь все заметнее проявляется новая роль Казахстана. Благодаря своему географическому положению, инфраструктуре и многовекторной дипломатии Астана постепенно превращается в ключевой узел связности в самом сердце Евразии. Если нынешние договоренности с Монголией получат практическое продолжение в ближайшие годы, речь пойдет уже о формировании новой архитектуры внутренней Евразии, где Казахстан выступает одним из главных организующих центров.

По этой ссылке статья откроется без VPN