Шапка
IPG Logo

Внезапно свалившаяся ответственность
Россия превратилась на Ближнем Востоке из возмутителя спокойствия в формирующую силу, даже не планируя этого

(c) AFP 2017
(c) AFP 2017
Отныне россияне активно задействованы везде, где это только возможно

Есть такая странная тенденция, такое сомнительное веяние моды: все больше иностранных государств отправляют свои вооруженные силы на Ближний Восток, кажется, совсем не задумываясь над своей стратегией выхода. Откуда такая искренняя вера в удачную реализацию планов? Неужели все полагают, что их генералам удастся все уладить? Или надеются на силу, способную изменить правила игры, на некоего «бога из машины», который, словно в античной трагедии, внезапно, но все же не совсем неожиданно найдет решение проблем?

Закрадывается подозрение, что Россия вмешалась в сирийские события без стратегии выхода. Действовать, в конце концов, надо было быстро. И как раз та сила, которая небезосновательно предостерегала западные государства от авантюр и поднимала вверх указательный палец в знак того, что необходимо «помнить об ответственности», вот уже два года надеется на благоприятный исход для себя в Сирии. При этом она хорошо понимает, что кратковременная стабилизация режима мало что даст, и даже после победы над ИГ в Ракке окончанию войны в Сирии по-прежнему не будет видно конца, так как эта победа породит многочисленные новые конфликты.

Закрадывается подозрение, что Россия вмешалась в сирийские события без стратегии выхода.

Драгоманы Путина, в совершенстве владеющие восточными языками посланники Кремля, излучают самонадеянность и уверенность в своих силах. В отличие от Запада позиция России на Ближнем Востоке должна восприниматься такой, какой ее хотела бы видеть сама Россия: прагматичной, трезвой, а если необходимо, жесткой, но прежде всего стратегической с точки зрения действий и ориентированной на интересы. 

Но если россияне и смыслят в каком-либо искусстве, так это в искусстве эпического рассказа: любая импровизация, любая быстрая реакция, исправления любых упущений – все это переписывается постфактум как отдельные части единого целого, когерентной стратегии. Стратегии, которая становится видимой, лишь когда сопротивление других теряет смысл, а победа России обеспечена – подобно линейному крейсеру, выныривающему внезапно из стены тумана по правому борту противника.

До 2015 года, накануне военного вмешательства, большинство западных дипломатов и экспертов не признавали за россиянами ни готовности к риску, ни воли взять на себя роль лидера. Все довольствовались рассмотрением России как некоего «спойлера». Между тем Кремль превратился на Ближнем Востоке в формирующую силу, которая, если судить по ее возможностям, вкладывает туда довольно много усилий. Это следует не только из решения Путина превратить Ближний Восток в ключевой регион «проекции российской силы». Роль России стала более весомой, так как другие конкурирующие силы либо нейтрализуют друг друга, либо, как США, сами вышли из игры. 

Москва, похоже, всерьез взялась за поиск политического решения в Сирии. Другой вопрос, на каких условиях.

Между тем Москва, похоже, всерьез взялась за поиск политического решения в Сирии. Другой вопрос, на каких условиях. Ведь россияне сомневаются в перспективах успеха Асада, который позволил бы ему восстановить соотношение сил, существовавшее до 2011 года. Они собственными глазами видят, что эта страна и ее население за прошедшее время стали другими.

Инициированный россиянами процесс в Астане, то есть попытка вместе с Турцией и Ираном достичь согласия по принципам перемирия и гарантий его соблюдения, в какой-то период производил впечатление сигнала бедствия со стороны Москвы. Он указывает, на кого, за исключением себя самого, возлагают ответственность за происходящее.

Пока стратегия России заключалась в том, чтобы срывать планы других, ее воплощение было простым делом. Это игра с нулевой суммой. Но Россия не может больше себе такого позволить – ни с точки зрения собственных амбиций, ни с точки зрения вложенных инвестиций.   

Весной 2016 года Путин заявил об успешном окончании миссии в Сирии. Но Вооруженные силы России все еще присутствуют в этой стране – а между тем перед ними теперь иные вызовы, запросы сейчас выше.

Тогда, по мнению самой России, ей удалось предотвратить свержение Асада силами, выступающими за смену режима, движимыми исламскими боевиками и финансируемыми из-за рубежа. Она смогла дать толчок развитию отечественной военной промышленности, избежать угрозы ее доминирующей роли как экспортера природного газа и снова на равных вступить в переговоры с США по вопросам мировой политики. И все это без уступок в Украине или в Крыму, без явной угрозы для Израиля, а к тому же еще и без больших материальных или человеческих потерь.

Российское истолкование этого образа действий: мы вынуждены были продемонстрировать свою способность к односторонним действиям, чтобы обеспечить возможность многосторонних действий в будущем. 

Однако удивительно, что руководство России вообще не раскрыло еще двух мотивов своего поведения, хотя в учебниках истории они, без сомнения, в свое время получат положительную оценку: осенью 2015 года россияне, возможно, предотвратили еще одну гуманитарную катастрофу. Группировки боевиков-салафистов в провинциях Идлиб и Хама маршем продвигались в сторону поселений алавитов на побережье вокруг Латакии. Алавитам, которых воспринимали как преданных режиму неверных, рассчитывать на пощаду не приходилось.

Им бы пришлось тысячами спасаться бегством в Ливан или к Средиземному морю. Военные-алавиты, возможно, даже ушли бы из окрестностей Дамаска, за которые уже тогда развернулись ожесточенные бои, чтобы защитить свою родину.

На какое-то время России удалось защитить не только режим, но и те меньшинства, защита которых ранее мало беспокоила.

По крайней мере, на какое-то время России удалось защитить не только режим, но и те меньшинства, защита которых ранее мало беспокоила. То, что вмешательство России предотвратило не только нависшую гуманитарную катастрофу, которую почти не воспринимали на Западе, все же не уменьшает ее ответственность за другие гуманитарные катастрофы: гибель и изгнание гражданского населения, которые в других местах происходили c позволения России или даже при ее активном участии.

Кроме того, Россия предотвратила еще одно столкновение, которое часто бессодержательно называют «пожаром местного значения»: если бы Россия в той критической ситуации 2015 года не защитила режим, эта роль досталась бы Ирану. Тогда бы Иран не ограничился только использованием добровольцев-боевиков под присмотром своих военных советников, а, возможно, вмешался бы в ход событий регулярными войсками со своими знаками отличия. Это поставило бы Саудовскую Аравию перед выбором: либо развязать войну против Ирана, либо трусливо наблюдать за происходящим и утратить роль ведущего суннитского государства. Это, возможно, объясняет сдержанный тон в критике действий Москвы со стороны Риада. Многое говорит о том, что саудовцы даже побуждали россиян к вторжению в Сирию.  

И вот у России в буквальном смысле на шее оказалась «Западная Азия», как предпочитают там называть Ближний Восток. Отныне россияне активно задействованы везде, где это только возможно: в Ираке, с курдами, в странах Персидского залива, Египте, Ливии, Алжире, а с недавних пор снова интересуются даже Западной Сахарой.

Раньше Россия могла подчинять свою политику на Ближнем Востоке стратегической цели – удерживанию цены на нефть на уровне выше $50. Между тем реалии усложнились. В некоторых государствах региона Россия уже воспринимается как региональная ближневосточная сила, в отличие от США, пришедшая, чтобы остаться. Поворот России в сторону Турции также, по-видимому, связан с этим обстоятельством. Каждый борется за выживание. В таких условиях лучше договориться с прямыми соседями, которые могут доставить больше неприятностей, чем Трамп по ту сторону Атлантики.

Ирония истории: поведение Трампа на Ближнем Востоке приближается к тому, что раньше было скорее характерно для России: продажа оружия и, в первую очередь, невмешательство в ситуацию, сложившуюся с правами человека у других.

Ирония истории: поведение Трампа на Ближнем Востоке приближается к тому, что раньше было скорее характерно для России: продажа оружия и, в первую очередь, невмешательство в ситуацию, сложившуюся с правами человека у других. Но самое главное убеждение таково: тот, кто слишком дифференцированно смотрит на ситуацию и пытается понять интересы и опасения других, тот уже проиграл. При необходимости надо немного подправить реальность ложью, для того чтобы сделать ее приемлемой.

Россия в качестве формирующей силы была поставлена перед необходимостью принятия стратегического решения. Она может добиться кадровых перемен в Сирии и тем самым начать преобразования, которых не смогут избежать и многие вооруженные бунтовщики. Те, кто, как и большинство военных режима, хочет положить конец войне. Для этого россиянам нужна часть населения, которая хочет сохранить и изменить Сирию как государство и ищет ее спасения не в вооруженном восстании. Того населения, которое страстно желает не только окончания войны, но и конца существующего режима насилия. Между тем сохранить сирийское государство удастся лишь при условии разрушения его институций путем одобрительного несопротивления.

Поэтому России очень скоро придется принимать решение: желает ли она формировать Сирию и брать на себя ответственность за безопасность ее населения или все же предпочитает как можно быстрее найти стратегию выхода.

Понравился материал? Подписывайтесь на рассылку прямо сейчас.

0 Комментарии читателей

Нет комментариев
Добавить комментарий

Ваш комментарий не должен превышать 800 знаков и содержать ссылки на другие сайты.

Соблюдайте, пожалуйста, наши правила комментирования.



Доступно 800 знаков
* Вы можете оставить комментарий под псевдонимом. Адрес Вашей электронной почты не публикуется.