Ближний Восток стоит на пороге новой войны, что, возможно, станет самым масштабным военным конфликтом после событий 7 октября 2023 года. Словно два скоростных поезда, Соединенные Штаты и Иран мчатся на встречу друг другу. Уже через часы, дни, самое большее через недели узнаем, когда произойдет столкновение. Звезды предвещают, что большой взрыв вряд ли можно предотвратить.
Честно говоря, необходимости начинать эту войну нет, ведь для самих американцев это скорее war of choice, война по выбору. На Иран не нападают не потому, что страна так опасна. Наоборот: Исламская Республика еще никогда не была такой слабой, как сегодня. Речь идет о том, чтобы добить раненого зверя, который на протяжении десятилетий был ожесточенным врагом Вашингтона и Тель-Авива, одним из самых смелых оппонентов американского мирового порядка. Война является рискованной попыткой осуществить геополитический раскол в центре Евразии, а падение власти в Иране стало для Ближнего Востока самым масштабным геополитическим переворотом со времен распада Советского Союза.
Законность, по сути, не имеет значения, а международное право больше не действует. Если нападение израильтян в июне имело по крайней мере вид полулегального превентивного удара, то Вашингтон даже не делает шагов в этом направлении. Есть предчувствие, что мы стоим на пороге нового мира волков: сильные делают, потому что могут, а слабые терпят, потому что должны. Международное сообщество получает четкий сигнал не ввязываться в споры со сверхдержавами, а если так произошло, позаботьтесь о страховании своего выживания в виде ядерного оружия. Мало кто захочет в будущем позволить себе 30-летнюю ядерную неопределенность, как Тегеран.
Но и сами американцы страдают от своих действий. Демонстрация силы – самая большая со времен войны в Ираке 2003 года – настолько мощная, что даже максимально непредсказуемый Дональд Трамп теперь вряд ли может отступить. В ходе переговоров Вашингтон фактически требует от иранцев капитуляции по вопросам безопасности. Режим способен к политическим действиям, но не готов к самопожертвованию. В Тегеране господствует мнение, что уступки приведут к растущему количеству требований. Америка предлагает смерть от тысячи уколов иглой. Так уж лучше большой взрыв.
Вопреки устоявшемуся образу, на протяжении последних двух с половиной лет Ираном правят не безумные муллы, а люди, проводящие вполне рациональную политику
Вопреки устоявшемуся образу, на протяжении последних двух с половиной лет Ираном правят не сумасшедшие муллы, а люди, проводящие вполне рациональную политику. Возможно, даже слишком. Относительно Израиля Тегеран настойчиво стремился к деэскалации. Необходимо было извлечь искру, задействовать израильтян, но не устроить неконтролируемый пожар. Соответствующие удары были тщательно спланированными представлениями, о которых, чтобы пострадало как можно меньше людей, врагу сообщали заранее. Это сохранение репутации при одновременном самоуничтожении собственной доктрины сдерживания. Оптимисты называли это «стратегической терпимостью», противник воспринимал скорее как страх и нерешительность.
В этот раз сигналы другие. Режим считает, что ведет последнюю битву за существование. Силы обороны находятся в состоянии готовности, просчитываются конкретные сценарии, вплоть до вопросов преемственности. Сам верховный лидер Ирана Али Хаменеи готовится к мученической смерти. В отличие от обезличенных арабских опереточных клептократий, Исламская Республика, даже на пятом десятилетии существования, остается в сущности высокоидеологическим образованием.
Теперь вместо продуманных шагов будут делать ставку на максимальную эскалацию. Факт убийств протестующих может свидетельствовать о том, что это не просто красивая персидская риторика, а реальная угроза. В этот раз пленных не брали. По максимальным оценкам некоторых правозащитников, погибли более 30 тыс. человек. Такую цифру можно объяснить тем, что целью было массовое убийство, а не просто запугивание. Таким образом, общественный договор окончательно нарушен. Возврат к status quo ante, «состоянию, существовавшему до», невозможен.
Для режима это все игры с огнем, хотя с его точки зрения альтернативы все больше не остается. С военной позиции ситуация почти гротескно несбалансирована. Если все пойдет не по плану, то после того, как американская сторона откроет огонь, Тегерану останется не более одной-двух волн возмездия. Войны, как правило, не ведутся так, как предполагалось в самом начале, поэтому Вашингтон должен знать, что их решают не только военным путем, но и политически, социально и психологически.
Толерантность Америки к боли намного ниже, и в этом кроется шанс для Тегерана
Армия, которая может вынести все, кроме военных потерь, является ахиллесовой пятой сверхдержавы. Толерантность Америки к боли намного ниже, и в этом кроется шанс для Тегерана. Каждый погибший американец идет на счет непредсказуемого главы государства, даже не считающего нужным объяснить народу, для чего необходима война. За что гибнут американцы? Согласно опросам, около 70 процентов избирателей США против войны. Даже эксперты не уверены, к чему именно на самом деле стремится Вашингтон: уничтожить уже уничтоженную ядерную программу, забрать баллистические ракеты или добиться смены режима?
Следует напомнить, что Трамп фактически выступил критиком войны в Ираке. Он хотел покончить с «вечными войнами» и фантазиями об изменении режима. Много говорилось о повороте в Азию, о фокусировке на западном полушарии. В недавно обнародованной Национальной стратегии безопасности отмечается принцип невмешательства. Основной принцип – отсутствие принципов и идеологическое скитание, при котором все возможно, если это кажется политически целесообразным.
Такой риск едва находит поклонников в регионе. Геополитическая ситуация изменилась почти на 180 градусов. Мухаммед ибн Салман Аль Сауд, наследный принц Саудовской Аравии, выступает против неизбежной конфронтации. Регион, который почти с каждым сценарием заплатит высокую цену, считает себя главным пострадавшим.
Проблема эскалации существует: Ормуз, хуситы, «Хезболла», Хашд аш-Шааби (силы народной мобилизации). Насколько можно мобилизовать иранскую милицейскую империю? Особенно если главный корабль окажется в экзистенциальном кризисе. Рассмотрит ли Иран вариант «Самсона», то есть минирование Ормузского пролива, возможно, важнейшего морского пролива для глобальной торговли нефтью?
Хаос и разрушение – не единственные опасения вновь создаваемого панисламского регионального альянса под руководством Эр-Рияда и Анкары. Исламская Республика выполняет для мусульманских региональных государств одну функцию: она политически слаба, изолирована и, как считается, поддается контролю. Новая конфронтация происходит уже не между Саудовской Аравией и Ираном, а между осью стабилизации Эр-Риядом, Анкарой, Каиром, Исламабадом, Дохой и Дамаском и осью дестабилизации, объединяющей Тель-Авив и Абу-Даби.
Для мусульманских государств региона военное доминирование Израиля уже давно представляет большую угрозу безопасности, чем Иран. Прозападно настроенный Иран не понравился бы ни Турции, ни Саудовской Аравии. В то же время 90-миллионный колосс Иран, освободившись от санкций, стал бы более естественным гегемоном, чем ослабленная Исламская Республика, с собственными амбициями, которые не обязательно были бы совместимы с интересами региона.
Революционные режимы, пришедшие к власти в результате переворота, всегда подвержены чрезмерным политическим действиям. Иран, который после десятилетий исламистского обнищания добивался бы своего места под солнцем, не превратился бы в мирное государство. Негативные настроения, которые часть диаспоры выражает в отношении арабов, турок и курдов, не дают оснований надеяться, что возвращение, например, династии Паглави встретят в регионе с энтузиазмом.
Мало кто верит, что в результате войны произойдет плавный переход к прозападной монархии или демократии
Мало кто верит, что в результате войны произойдет плавный переход к прозападной монархии или демократии. Сценарий, который можно описать как «супер-Сирия», кажется более вероятным. А это означает по меньшей мере частичный и временный распад государства и начало гражданской войны в наиболее многонациональном государстве этого региона. При этом крайне маловероятно, что иранцам будет предоставлена привилегия самостоятельно решать внутриполитические споры. Иран, как естественный гегемон, очень важен, поэтому на самотек никто ничего не пустит. Скорее всего, государства региона, хотя бы из инстинкта самосохранения, бросятся на то, что останется от Ирана. Результатом этого могут стать годы или десятилетия гражданской войны или как минимум нестабильности. Возможно, будут массовые жертвы и поток беженцев, которые будут дестабилизировать соседние государства и впоследствии достигнут Европы.
Такое развитие событий кажется ночным кошмаром. Конечно, это не обязательно должно произойти, но ответственная политика не должна руководствоваться желаниями, а должна учитывать подобные риски. Мало что указывает на то, что это происходит в Вашингтоне. Здесь авантюристы играют с огнем. К тому же делают это не в первый раз. Они берутся за «грязную работу», за которую, если что-нибудь пойдет не так, заплатит и Европа. Последствия последнего кризиса с беженцами до сих пор не преодолены. Что может пойти не так, спросите вы?
Многое на самом деле. Правда в том, что Исламская Республика находится в упадке. Она полностью теряет поддержку собственного народа. Учитывая политику безопасности, этот упадок можно контролировать. Нет угрозы, которую нельзя решить путем переговоров. Поэтому нет веских оснований для рискованного прогноза о приближении войны.
Мудрые представители исламской элиты понимают, что продолжать так дальше, по крайней мере после смерти Верховного лидера революции, – плохой вариант. Война, которая сейчас грозит разразиться, – это игра с чрезвычайно высокими ставками.
