Дискуссии, связанные с идентичностью, бывают разные. Одни сдержанные, другие порождают насилие и перерастают в конфликты. Почему так происходит? Как показывает исследование, насилие применяют чаще, когда локальные акторы считают, что могут рассчитывать на поддержку извне. Вмешательство третьей стороны полностью меняет ситуацию, потому что побуждает участников не к компромиссу, а к радикализации. Очень хорошо такая динамика наблюдается во время холодной войны, когда соперничество сверхдержав и более широкая конкурентная глобальная среда подпитывали прокси-войны по всему миру – не только поставляя оружие для локальных конфликтов, но и влияя на то, как группы внутри страны определяли свою политическую и социальную идентичность. Нечто подобное произошло после 1991 года, когда в Крыму, на Донбассе, в Эстонии и Казахстане вспыхнули сепаратистские настроения, пока Борис Ельцин не призвал к сдержанности. С другой стороны, в Молдове, Грузии и Азербайджане вмешательство извне стало причиной эскалации конфликта, что и привело к насилию.
На этом фоне выпады против этнической идентичности путем распространения дезинформации с целью дестабилизации и раскола внутри страны, а также использование этнических групп в качестве оружия для оправдания вторжения не являются чем-то новым. Война в Украине в очередной раз продемонстрировала эту практику. В данном контексте Казахстан, имея значительное количество русскоязычного населения и тесные связи с Москвой, является особенно уязвимым. Усиление геополитической поляризации после вторжения влияет на страны, имеющие ограниченное пространство для маневра в рамках упрощенной глобальной бинарной системы, такие как Казахстан. Все это важно не только для Центральной Азии, но и для внутренней уязвимости европейских обществ, которые являются многоэтническими.
Когда в 1991 году Казахстан обрел независимость, казахи не составляли большинства населения, причем русские образовывали крупнейшее этническое меньшинство. Существовал риск, что выбор откровенно этнонационалистического курса развития государства в таких условиях мог стать причиной внутренней нестабильности и ухудшить отношения с Россией. Вместо этого руководство Казахстана продвигало концепцию «казахстанской» идентичности, которая была закреплена в правовых и институциональных рамках, а также сочетала инклюзивное государственное строительство и жесткий государственный контроль над всеми обсуждениями, касающимися чувствительной темы идентичности. Такой подход позволил Казахстану избежать насильственных этнических конфликтов, которые вспыхнули в других постсоветских странах.
В центре этих сбалансированных действий была языковая политика. Несмотря на то, что казахский был государственным языком, русский все же сохранил равноправный конституционный статус и продолжал доминировать в большинстве сфер общественной и культурной жизни. В 2002 году, стремясь предотвратить этническую поляризацию, первый глава государства и главный архитектор ее развития после обретения независимости Нурсултан Назарбаев запретил политические партии, основанные на этническом, религиозном или гендерном признаке.
Однако постепенно начала меняться демографическая ситуация. Домой из-за границы вернулись почти миллион казахов, и уже в конце 1990-х годов они снова стали большинством в своей стране. К 2016 году казахи составляли две трети населения, а в некоторых регионах – более 95 процентов. Шаг за шагом эти изменения придали импульс призывам к «казахизации», что особенно касалось языковой политики, хотя русский язык по-прежнему доминировал в политической и общественной сферах, а также в СМИ.
Полномасштабное вторжение России в Украину стало решающим событием, ускорившим распространение уже существующей тенденции. Дискуссии об идентичности, которые ранее ограничивались узкими кругами интеллектуалов, говорящих на казахском языке, вышли в публичную сферу. Для молодого поколения язык стал признаком суверенитета и безопасности. Русскоязычные казахи начали сознательно переходить на казахский, записываться на языковые курсы, читать и смотреть казахскоязычные медиа. Социальные медиа, художественные и литературные произведения, подкасты и TEDx Talks о деколонизации, а также знаковый семитомный труд по истории Казахстана, над которым работали более 300 ученых, ускорили эти процессы. Все эти факторы вынесли дискуссию в публичную плоскость.
Язык, который раньше использовали осторожно, теперь становится частью более широкой стратегии укрепления суверенитета и ослабления российского влияния
Таким развитием событий воспользовалось государство. С 2024 года заявители на получение гражданства должны продемонстрировать определенный уровень владения казахским языком. Правительственная Концепция развития языковой политики (2023-2029) устанавливает амбициозные цели по использованию и распространению казахского языка в обществе. Целью нового Закона о средствах массовой информации является увеличение доли казахскоязычных медиа до 55 процентов уже к 2025 году и до 60 процентов – к 2027-му. Язык, который раньше использовали осторожно, теперь становится частью более широкой стратегии укрепления суверенитета и ослабления российского влияния.
Власти действуют осторожно, хорошо осознавая риски внешнего вмешательства, прежде всего со стороны России, а также возможное отчуждение русскоязычных граждан. «Роскомнадзор», российский медиарегулятор, требует от казахстанских СМИ удалять русскоязычный контент, а российская пропаганда, в свою очередь, пытается расшатать общественное мнение внутри страны. Государство создало прецеденты, чтобы отбить охоту у граждан осуществлять откровенно пророссийскую деятельность. В 2022 году, например, супруги, проживавшие на севере Казахстана, были осуждены за сепаратизм. Российским артистам, которые поддерживали войну в Украине, запрещено выступать в Казахстане, а в 2023 году уволили одного из парламентариев за пророссийские заявления. Несмотря на это, руководство Казахстана избегает шагов, которые могли бы дать Москве повод обвинить его в дискриминации русскоязычных граждан. Граница между тем, что необходимо для избежания уязвимости перед внешним давлением и ограничением права на самоопределение и свободу слова, очень тонка.
Использование этнических групп для дестабилизации внутренней ситуации или оправдания масштабной интервенции не является чем-то новым – и точно не Россия его придумала. На протяжении всей современной истории великие державы неоднократно эксплуатировали различия в идентичности – от «ирландского» и «польского» вопросов в Европе до «восточного вопроса» в отношении Османской империи.
События в Украине, Демократической Республике Конго, Йемене и Сомали – яркий тому пример. Нынешнее использование Израилем напряженности между переходным правительством и этнорелигиозным сообществом друзей в Сирии, коренящейся в недовольстве ограниченным участием в государственном строительстве, иллюстрирует хорошо известное оправдание «защиты» прав меньшинств как объяснение военного вмешательства. Сегодняшняя ситуация особенна тем, что главным здесь является не появление этнической инструментализации, а ее обновленная видимость и обостренная стратегическая значимость. Это возрождение усиливается интенсификацией геополитической конкуренции после вторжения России в Украину, а также способностью цифровых медиа и социальных платформ распространять нарративы, основанные на идентичности, с беспрецедентной скоростью и охватом.
Узкая трактовка глобальных вопросов через призму бинарной динамики великих держав рискует усилить поляризацию за рубежом и подорвать сплоченность внутри Европы
Что это означает для Европы? Вывод очевиден. Европейские общества стали все более многоэтническими, но развитие политики правого крыла – которая прочно закрепилась даже в правящих партиях – свидетельствует об отказе воспринимать плюрализм. Это создает уязвимости, которые внешние акторы могут использовать, применяя пропаганду или завуалированную поддержку. Социально-психологические исследования показывают, что предвзятость внутри группы является обычным явлением и сама по себе не вызывает насилия, но становится опасной в сочетании со структурным неравенством и неприятием. По всей Европе националистические и правые популистские силы набирают популярность именно благодаря политике неприятия – особенно если это касается беженцев и мигрантов, о чем ярко свидетельствуют прошлогодние выборы в Европейский парламент.
Приоритетом для Европы должна стать устойчивость – с развитием инклюзивных форм идентичности и консолидацией международных норм невмешательства. С геополитической точки зрения узкое толкование глобальных вопросов через призму бинарной динамики великих держав рискует усилить поляризацию за рубежом и одновременно подорвать сплоченность внутри самой Европы.
Казахстан является ярким примером этой дилеммы. Даже если бы правительство стремилось максимально отделиться от России, структурная зависимость мешала бы радикальному изменению курса. Усиление давления и принуждение к однозначному выбору дестабилизировало бы не только Казахстан, но и региональную безопасность в целом. Европа должна сделать выводы и противостоять искушению толкать другие государства в подобные опасные ситуации. В то же время она должна осознавать, как поляризация и национализм усиливают уязвимость ее обществ.
