Интервью провела Ольга Васильцова
Как вы оцениваете сотрудничество между Россией и Ираном с 2022 года? Это скорее тактический союз или долгосрочное стратегическое партнерство?
Россия и Иран – стратегические партнеры, которые после 2022 года значительно расширили и углубили сотрудничество. При этом они опираются на многолетний опыт, начиная с 1990-х, в частности в вопросах вооружения и ядерной энергетики. В 2015 году военное сотрудничество вышло на качественно новый уровень в Сирии, то есть прочный фундамент существовал еще до полномасштабного вторжения в Украину.
После 2022 года партнерство еще более углубилось и изменилось качественно: впервые России стало что-то нужно от Ирана. Тегеран передал не только дроны «Шахед», но и технологию их производства, благодаря чему Россия теперь может самостоятельно изготавливать их в больших количествах. Это ключевой вклад Ирана в войну против Украины.
Что конкретно вы имеете в виду?
Речь идет об усовершенствованной технологии «Шахедов». Россия повысила эффективность этого оружия, а именно сделала его, например, более устойчивым к средствам радиоэлектронной борьбы.
Теперь и сам Иран извлекает выгоду из этих разработок. Во время недавней войны в Иране поступали сообщения об обмене данными наведения, то есть координатами, а также об оперативной поддержке со стороны России для более эффективного использования дронов. Более тесное партнерство выгодно Ирану также в экономическом и политическом смысле, в частности благодаря российской поддержке в БРИКС и Шанхайской организации сотрудничества.
Российская поддержка Ирана преимущественно политическая, дипломатическая, а военная – ограниченная, без прямого вмешательства
Но военное сотрудничество ограничено по двум причинам: Россия не имеет возможности поставлять определенные системы (например, истребители типа Су-35 или ПВО), а также речь идет о политических расчетах, а именно о балансировании России между другими партнерами, такими как Израиль или страны Персидского залива. Прежде всего Россия не готова к военному вмешательству для защиты Ирана, нет никаких соглашений о взаимной помощи, и Москва на этом акцентирует. Поэтому российская поддержка Ирана преимущественно политическая, дипломатическая, а военная – ограниченная, без прямого вмешательства.
Вы упомянули о том, что Россия балансирует в отношениях с Израилем и другими партнерами на Ближнем Востоке. Как это выглядит?
Владимир Путин должен точно соблюдать баланс. Иран – это стратегический партнер, которого не хочется видеть изолированным и ослабленным. Но в то же время Россия поддерживает важные отношения со странами Персидского залива: Саудовской Аравией, Объединенными Арабскими Эмиратами, Катаром, а также Израилем. Слишком сильная поддержка Ирана поставила бы эти отношения под угрозу.
Мы уже видим напряжение в российско-израильских отношениях. Москва резко раскритиковала израильские удары вблизи атомной электростанции «Бушер» в Иране, в частности из-за присутствия там российских специалистов. Кроме того, поступают сообщения об израильских ударах по российским грузам, предназначенным для Ирана, в Каспийском море. Но эскалации риторики обе стороны избегают, чтобы не допустить разрыва отношений.
Мой прогноз: российская поддержка Ирана будет продолжаться, прежде всего дипломатическая и ограниченная военная, но без прямого вмешательства и без поставок высокотехнологичных систем вооружения.
А можно ли утверждать, что Россия извлекает выгоду из иранского конфликта? Если да, то какую?
В коротко- и среднесрочной перспективе преимущества для России очевидны. Наиболее важные из них – рост цен на нефть и некоторое ослабление санкций, что привело к значительному увеличению доходов: по данным Международного энергетического агентства, в марте доходы от нефти удвоились по сравнению с февралем. Это позволяет российскому государственному бюджету передохнуть, хотя неизвестно, как долго это продлится.
Еще одно преимущество – перенаправление в страны Персидского залива систем ПВО Patriot, которых и так не хватает Украине. Третье, менее материальное преимущество заключается в росте напряженности в трансатлантических отношениях, а также в общем восприятии политики США как слабой и непоследовательной (такой взгляд Москва очень одобряет).
Есть ли риски для России?
Да, средне- и долгосрочные. В экономике дальнейшая эскалация этой войны может спровоцировать глобальную рецессию, что, в свою очередь, снизит общий спрос на энергоресурсы, то есть нанесет ущерб и России. Также существует риск дальнейшего ослабления Ирана или нестабильности и даже смены режима – очень нежелательных сценариев для России. Иран кажется очень устойчивым, но кто знает, где мы будем через несколько месяцев.
Еще один риск заключается в том, что Украина приобретает все большее значение для арабских государств в качестве партнера, в частности в сфере противодействия беспилотникам. Президент Зеленский уже укрепил связи со странами этого региона. Для Украины открываются новые возможности, а Россия относится к этому критически и пытается противодействовать этому через арабские СМИ.
Какой аспект сотрудничества между Россией и Ираном больше всего недооценивают? Что неправильно понимает Запад?
Я бы не сказала, что Запад что-то коренным образом неправильно понимает, но аспект, которому уделяют меньше внимания, есть. Основное внимание сосредоточено на дронах «Шахед» и их роли в войне в Украине.
Вне поля зрения часто остается сотрудничество в сфере внутренних репрессий, то есть контроля над информационным пространством и возможности отключения интернета
Вне поля зрения часто остается сотрудничество в сфере внутренних репрессий, то есть контроля над информационным пространством и возможности отключения интернета. Оба государства расширили свои возможности в этой сфере и сотрудничают и в данном направлении тоже. Во время протестов в Иране зимой, за несколько месяцев до этой войны, Россия оказала режиму в Тегеране поддержку в контроле над интернетом. Была и помощь в подавлении протестов, такая как поставки вертолетов и бронированных машин.
А если взглянуть на ближайшие три-пять лет, что представляет больший риск для Европы: углубление российско-иранского партнерства или нестабильность самого Ирана?
Оба варианта сопряжены с рисками. Дальнейшее углубление военного сотрудничества вряд ли изменит что-то коренным образом, ведь важнейшие иранские технологии, в частности дроны «Шахед», Россия уже переняла и усовершенствовала. Для войны России против Украины участие Ирана сейчас менее важно, чем, например, Северной Кореи или Китая. К тому же Иран выйдет из этой войны ослабленным и будет нуждаться прежде всего во внутренней консолидации.
Второй риск заключается в возможной дестабилизации самого Ирана: внутренняя фрагментация, смена режима или большие потоки беженцев, возможно, также на Южный Кавказ и в Европу. Но на данный момент оба эти сценария являются чисто гипотетическими. Насколько они реальны, зависит от дальнейшего хода войны и переговоров.
А какие сценарии являются наихудшими для Европы?
Worst-case scenario для Европы – если Иран придет к выводу, что ему нужно ядерное оружие, и успешно воплотит это решение в жизнь. Это может спровоцировать цепную ядерную реакцию в регионе, например, со стороны Саудовской Аравии, а в долгосрочной перспективе, возможно, также Турции.
Насколько реалистичен этот ядерный сценарий?
Трудно сказать. Иранская ядерная программа уже в значительной степени разрушена израильскими и американскими ударами прошлым летом, а теперь страдает от нового конфликта, в частности от ударов по инфраструктуре, объектам и ученым. В то же время непонятно, в каком состоянии сейчас центрифуги и высокообогащенный уран.
Worst-case scenario для Европы – если Иран придет к выводу, что ему нужно ядерное оружие, и успешно воплотит это решение в жизнь
Разработать атомную бомбу Ирану будет нелегко, в частности из-за сильной инфильтрации израильских спецслужб и опасности дальнейшего саботажа. При этом полностью уничтожить программу невозможно, ведь знания и опыт останутся.
Многое зависит от того, как закончится конфликт и будут ли переговоры. Ядерная программа станет их главной темой, при том, что позиции США и Ирана порой сильно расходятся, например, в вопросе, на сколько лет Иран должен заморозить обогащение урана.
Можно ли уже говорить о новом мировом порядке?
Я не уверена, что уже существует новый мировой порядок с четкими центрами власти. Просто относить кого-то, например, к демократическому или авторитарному блоку нецелесообразно, как и считать CRINK прочным альянсом. Эти государства хотя и сотрудничают, но не образуют стабильного альянса и в некоторых сферах имеют разные интересы.
Россия одновременно сотрудничает с очень разными партнерами, не только с партнерами в CRINK, но и, например, в БРИКС, где она позиционирует себя как пионер многополярного порядка. Также многие государства Ближнего Востока практикуют «хеджирование»: избегают прочных союзов и поддерживают отношения с США, Россией и Китаем параллельно.
Мир, в котором мы сейчас находимся, не является ни однополярным, ни стабильно двуполярным, то есть четко разделенным на прозападный и пророссийско-прокитайский лагеря. Это скорее «беспорядочный многополярный мир», в котором господствуют гибкие коалиции, основанные на интересах.
